Глава VII
Разгром туземного флота

Напрасно во дворце властителя ждали гостей – они не прибыли и на следующий день. Пирога раджи вновь вернулась пустой, а тучный посланник, боялся взглянуть в глаза первому министру Сирипады, повторял одно слово – «арака». Недоверие к испанцам, подогреваемое рассказами владельцев джонок, знакомых с португальцами в южных морях, росло день ото дня. Матросы стали реже появляться на базаре, вести запрещенную Магелланом частную торговлю с подходившими к каравеллам альмади. Это тоже вызывало сомнения в миролюбивых планах христиан.

Обмен товарами продолжался. Трюмы кораблей наполнялись провиантом, освобождались от дешевых европейских побрякушек, битого стекла, заржавевшего железа. В пустовавших клетях поселились куры и гуси. Не знакомые с запретами Корана язычники привезли свиней. По вечерам из утробы корабля, как из Ноева ковчега, слышались голоса птиц и животных. Запахло навозом, тяжелым запахом овчарни.

Одно не удавалось морякам – найти замену привычному вару. Как ни старались конопатчики сварить из воска и смолы вязкую, прочную шпаклевку, пакля вываливалась из пазов, серые куски нового вещества плавились на солнце, вымывались из щелей морской водой. Каравеллы сочились старыми лоханями. Раздавались чавканье королевский насосов, шум выливавшейся за борт грязи.

Чем быстрее загружались трюмы и больше радовались баталеры с факторами, тем мрачнее становились кормчие, – отяжелевшие корабли теряли прочность.

Не лучше были дела и у плотников, знавших каждую подгнившую доску и не способных заменить их в гавани, где опасно разбирать оснастку мачт, затевать переборку корпусов, где волны и ливни грозят вытолкнуть суда на мелководье. Для ремонта требовалось прочное дерево, за которым надо идти в лес, тщательно выбирать, простукивать стволы, делать надрезы. Его пришлось бы тащить через весь город на берег, тянуть на тросах за лодками, поднимать на палубы. Такая работа потребовала бы усилий половины эскадры. Опустевшие корабли и люди в джунглях могли стать легкой добычей мусульман.

Долго раздумывали офицеры, как починить каравеллы, не перейти ли к язычникам в противоположную часть залива? Приплывавшие купцы рассказывали, будто их властитель был могущественен, как Сирипада, но менее тщеславен, доступен подданным. Он часто в сопровождении свиты появлялся в городе, вершил суд и расправу над преступниками. Князек звал испанцев к себе, обещал хороший прием. Ради союза с королем доном Карлосом против мавров, вечных своих противников, соглашался принять христианство. Моряки решили не вмешиваться в распри, остались на якорях. Время шло, корабли текли и гнили.

К концу месяца пришлось обратиться за помощью к радже, просить отыскать смолу, заготовить доски и дрова. Послов выбирать не пришлось – вспомнили о настойчивых приглашениях Сирипады. На берег для переговоров отправили с маленьким Хуаном старшего кормчего «Виктории», писаря флагмана, двух солдат.

* * *

Карвальо прогнал чернокожую любовницу, позвал сына. Хуан осторожно открыл дверь каюты, куда ему без стука запрещалось входить. Раньше здесь жил самый богатый и знаменитый адмирал, а теперь пребывает отец, пусть менее уважаемый, но пользующийся благами покойного героя. Мебель, стены, зеркала, распятие хранили память о кавалере ордена Сант-Яго, губернаторе южных морей, возвеличивали в глазах подростка отца.

Жуан сидел в кресле у окна в светлой рубахе, синих штанах и домашних туфлях. В тщательно прибранной каюте не сохранилось следов многодневной попойки, вызывавшей зависть и разговоры в кубрике – новом доме и новой семье парнишки. На столе, покрытом скатертью с вензелями Барбосы, в чашах лежали фрукты. Висевшие на стенах начищенные до блеска доспехи придавали комнате праздничный вид. На полках желтели латунью навигационные приборы, свернулись трубочками географические карты. В резном шкафчике со стеклянными дверками и прижимными планками горели на солнце хрустальные бокалы, чернело кованое серебро, сияли золоченые чаши. Кровать и сундуки покрыты изъеденным молью коричневым бархатом, сохранившим богатый, торжественный вид.

– Подойди ко мне, – сказал Жуан, протягивая к сыну руки. Мальчик бросился к отцу, вскарабкался на колени, прижался к волосатой груди. Золотой крестик колол глаз, но Хуан не хотел отнимать голову, слушал удары сердца отца, прерывистое дыхание. Карвальо прижал сына к себе, ощутил облегчение и радость, будто часть жизненной энергии через соприкосновение передалась ребенку. – Как тебе жилось на баке? – Жуан разглядывал мальчика.

– Хорошо, отец, – тот замер у него на груди.

– Тебя никто не обижал? – Карвальо почувствовал угрызения совести за то, что отослал сына в кубрик.

– Нет, – не поднимая головы, выдохнул парнишка.

– Ты уже большой, должен сам постигать морскую науку, – Жуан попытался успокоить свое щемящее чувство вины.

– Я знаю, – промолвил сын без обиды, смиренно, как принимают неизбежное зло.

– Чему тебя выучил святой отец? – поинтересовался капитан, стараясь уйти от неприятной темы.

– Многому… – нехотя пробормотал мальчик.

– Ты знаешь буквы?

– Да.

– Можешь написать свое имя?

Хуан поднял голову, и в раскосых темных глазах индейца-сына отец увидел грусть. Ему стало тяжело.

– Ты не хочешь ехать к властителю? Желаешь остаться на корабле?

– Нет, – замотал головою Хуан, рассыпая по плечам густые волосы.

– Почему ты боишься ножниц сеньора Бустаменте? – любуясь прядями, спросил отец.

– В волосах сила, – упрямо заявил юнга и гордо вскинул голову.

– Пусть будет по-твоему, – уступил Жуан, опасаясь поссориться по пустяку. – Ты мечтаешь покататься на слоне и встретиться с наследником?

– Мне наплевать на них и размазать по палубе, – отрезал парнишка.

– Тогда зачем стремишься на остров? – растерялся отец.

– Я ищу маму! – с вызовом ответил сын.

– О Боже, – вздохнул Жуан. – Когда ты поймешь, что здесь нет ее?

– Откуда ты знаешь? – зло воскликнул Хуан, отстраняясь от отца. – Говорят, ты продал ее в рабство?

– Кто тебе сказал? – опешил Карвальо. – На свете много злых людей, не верь им.

– Если это не так, почему не отпускаешь меня на землю? – юнга подозрительно глядел ему в глаза. – Ты знаешь, где мама?

– Да.

– Значит, ты продал ее?

– Нет, сынок. Она ушла от меня… От нас, – поправился Жуан. – Вернулась в племя, поднялась с ним в горы. Была война, индейцы резали друг друга… Мы не дождались возвращения мамы, уплыли из гавани.

– Она погибла?

– Не знаю. Когда второй раз я зашел в Землю Святого Креста, никто не знал, что случилось с племенем. Оно исчезло.

– Великий Бог взял их к себе, – решил Хуан, упорно сочетавший христианство с индейскими верованиями.

– Возможно, – не захотел спорить отец.

– Или перенес в другое место, – предположил мальчик.

– Опять ты за старое… – покачал головою Жуан.

– Я найду ее, – заупрямился сын.

– Ищи, – согласился отец. – Но обещай мне никуда не ходить без сеньора Баррутиа и ничего не делать без его совета!

– Ты сказал, что я уже взрослый, – надулся мальчик.

– На земле, как на корабле, существует дисциплина. – Жуан привлек сына к себе. – Ты – юнга Испанского королевского флота! Не забывай этого.

– Я помню, – Хуан обнял отца.

– Обещаешь?

– Да, – неохотно произнес парнишка.

– Поклянись на распятии!

– Лучше я поклянусь честью.

– Это надежнее?

– Конечно.

– Тогда давай…

Юнга слез с колен отца, встал перед креслом, приложил правую руку к сердцу, затем к бедру, где у офицеров болтались короткие клинки, и важно изрек, подражая штурману Пунсоролю:

– Клянусь!

Жуан с трудом удержался от смеха и, чтобы выглядеть серьезным, прикрыл ладонью растянувшиеся губы.

– Молодец, – похвалил он сына. – Теперь я спокоен. Эрнандесу поручено охранять тебя, можешь надеяться на него, он не подведет. А вот это тебе… – протянул Хуану расшитый шелком кошелек. – Спрячь хорошо!

– Зачем? – удивился Хуан.

– За одну монетку любая лодка доставит тебя на каравеллы, – пояснил капитан. – Если почувствуешь опасность, немедленно тайком возвращайся назад.

– А как же сеньор Баррутиа и Эрнандес? – не понял мальчик.

– Дела взрослых тебя не касаются, – жестко предупредил отец. – Они получат особые указания.

– Приказываешь бросить их? – вспыхнул юнга.

– Да, – холодно подтвердил Карвальо. – Мы должны избежать неожиданного столкновения с маврами, подготовиться к нему. Ты предупредишь нас о замыслах островитян.

– Это нечестно по отношению к друзьям, – возразил Хуан. – Раньше ты учил меня иному.

– Туземцы обнаружат бегство взрослых людей, а твое исчезновение может оказаться незамеченным.

– Это предательство! – упорствовал парнишка.

– Это приказ. Приказ капитана! Нет более важной задачи, чем спасение кораблей. Ты понял меня?

Мальчик кивнул.

– Никому не говори о нашем разговоре и не показывай деньги.

– Ты дашь мне оружие? – воинственно спросил Хуан.

– Тебе не придется воевать, – улыбнулся Жуан, – но будь осторожным! Желаю тебе хорошо развлечься в городе и скорее вернуться на «Тринидад»!

Он наклонился к сыну, обнял и поцеловал. Засмущавшийся парнишка вырвался из рук, отступил к двери.

– «Дерзким помогает счастье!» – Жуан сжал худую руку в кулак, поднял для прощания к плечу.

– «Аудентес фортуна джуват!» – по-латыни четко повторил сын.

* * *

Без блеска и шума посланцы Карвальо прибыли на берег, где их арестовали, превратили в почетных заложников. Моряков во второй раз доставили в дом правителя. Там их обильно поили и кормили, развлекали, обещали устроить свидание с властителем. Сирипада забыл о желании познакомить наследника с Хуаном, откладывал встречу, держал испанцев взаперти, запретил без охраны выходить в город.

По ночам крики птиц вызывали страх и тоску. В спальне горели толстые восковые свечи, сжигали жирных мотыльков и мелких мошек. Темнокожие воины снимали нагар, безмолвно застывали со скрещенными на груди руками, стерегли покой гостей или их самих, чтобы не нырнули в глубокую темень, не сбежали на корабли. Запах араки и воска смешивался с ароматом цветов, проникавшим через раскрытые окна, занавешенные тонкими драпировками. Во дворе пылали костры, слышались разговоры воинов.

Тягостно было на душе моряков. Хотя внешне прием мало отличался от прежнего, вино не заглушало чувства страха и неприятного ожидания. Раньше тоже стояли прислужники живыми изваяниями, потрескивали дрова у забора, кипели котлы, раздавался смех. Но теперь старый правитель реже заходил к гостям, меньше улыбался, не вспоминал о намерении выдать дочь за Баррутиа.

Шли дни. Фортуна не желала поворачиваться к испанцам лицом, виляла задом, как туземная девка в каюте Карвальо.

* * *

Утро понедельника, 29 июля, выдалось ясным. Застилавшая берега мутная дымка испарилась вместе с росою, умывшей палубы. Во всю ширь горизонта заблестело голубое море, запертое с трех сторон узкой полосой земли, залитой зеленой волной леса. Из нее на тоненьких серых ножках, словно недозрелые одуванчики под весенним солнцем, торчали головы пальм. С четвертой стороны залив уходил в океан, где сохранившее пламя восхода небо отделялось белой полосой от хляби морской. Оттуда тянуло свежим ветром, надвигались широкие невысокие валы с пенными гребешками. Они приближались к берегу, согревались золотистыми лучами, теряли силу и таяли. Огороженная полукольцом золотого песка, акватория безмятежно дремала под синим одеялом, испещренным светлыми неровными стежками, чуть колыхавшимся в такт движениям и вздохам оживающей массы.

Омытый ливнем простор искрился, раздвинулся вширь, захватил невидимую накануне даль, скрывавшуюся за пеленой тумана. Там удивленные испанцы обнаружили множество лодок, наполовину загородивших выход из бухты. Они то ли сидели на якорях, то ли шли на эскадру со стороны океана. Воздушное марево колебало очертания джонок, искажало дистанцию, истинное положение и характер движения предметов.

Дозорные с марсов забили тревогу, перепугали вахтенных офицеров, подняли на ноги хмельного командующего.

Карвальо вышел на палубу в рубашке поверх штанов и в домашних туфлях. Растолкал пинками дремавших под парусиной моряков, пробился на бак, где Альбо и Панкальдо внимательно разглядывали джонки. Капитан кивнул офицерам, встал у перил. Они долго наблюдали за лодками, то приближавшимися, то удалявшимися от кораблей.

Разбуженные новостью матросы лезли на нос флагмана, обменивались впечатлениями.

– Ничего не пойму, – промолвил Альбо, выражая общее мнение офицеров, – нас заперли в ловушку, или мавры выходят из гавани?

– Может, возвращаются? – предположил Пунсороль, протирая уставшие глаза. – Ты как думаешь?

Жуан молчал.

– Педро, – Альбо позвал юнгу, – подойди к нам!

Из толпы выбрался худой шестнадцатилетний моряк, выросший из старого костюма.

– Ты моложе нас, глазастее, – сказал юноше Франсиско, – слазь на мачту, погляди, что оттуда видно?

– Там Леон… – заупрямился парень, не желая карабкаться по вантам.