Кормчему стало страшно. Вспомнилось хриплое дыхание умершего на рассвете парня. Вчера он пытался ходить, смеялся, а вечером началась рвота с сильнейшим поносом. Он лежал в грязи и стонал, в кубрике смердело. Санитары выдернули из-под умиравшего матрас, прикрыли тело обрывком паруса. К полуночи парень затих, ровно задышал, уснул. Его не исповедовали, не причастили. Когда в темноте после «собаки» пробили склянки, раздались резкие хлопки, будто лопались кожаные мешки с воздухом. Редкие судорожные движения легких матроса, с напряжением выгонявших воздух, будто душа рвалась наружу, напоминали пьяный храп. Он то прерывался – и соседи слышали слабое дыхание,  – то становился громче. Что-то мешало парню в груди, он силился вытолкнуть это и не мог. Не прошло и получаса до следующих банок, как парень затих. Его не трогали, хотели поверить, будто заснул. Мерзкое ощущение присутствия мертвеца поползло по кубрику. Сон улетел, больные лежали и ждали, кто отважится заглянуть под парус?

– Что с вами?  – Антоний окликнул кормчего.  – Вы сегодня не слушаете меня.

– Почему Всевышний жесток,  – неожиданно спросил Гальего,  – требует веры из-за страха?

– Он грозит отступникам. Ни один волос не падет с головы праведника,  – пояснил Антоний.

– Отчего же все умирают?

– Каждому свой час,  – привычно произнес священник.

– Нет,  – возразил кормчий,  – Господь суров. Даже Сын Его, искупивший грехи человеческие, говорил: «Не мир Я принес, но – меч!» А мы, черви морские, созданы по Его образу и подобию, поэтому убиваем друг друга.

– Иисус заповедал любовь,  – напомнил францисканец.  – Он отринул старую заповедь Моисея «Око за око, зуб за зуб» и сказал: «Возлюби ближнего, как самого себя!».

– Я много плавал и не видел, чтобы люди любили других, «как самого себя».

– Вы больны, раздражены,  – Антоний попытался успокоить штурмана.  – Придет время, и все поймут простую истину.

– Когда?

– По пришествии Царствия Божия на землю.

Я не доживу до тех лет. Господь отмерил мне мало жизни.

– Кто вам сказал?

– Я знаю, я чувствую, как она уходит.

– Вас мучают боли?

– Хуже… Душа устала.

– Уповайте на Господа, молитесь!

– Не хочу,  – сознался Вашко.  – Не хочу вставать, думать, молиться. Все надоело.

– Это ужасно!  – забеспокоился Антоний.  – Вы не верите в Царствие Божие? Не слышите поющих в ночи ангелов?

– Они поют другим,  – кормчий с завистью и укором посмотрел на Глухого.

– Не думайте так,  – попросил священник.  – Я помолюсь за вас.

– Господь жесток,  – повторил Гальего,  – не беспокойте Его. Если Он решил отнять у меня жизнь, то не отступит.

– Мм… М-му…  – замычал сосед.

– Что тебе?  – Антоний подошел к Глухому – Тяжело?  – Дотронулся до липкой волосатой груди.  – Пламенем горишь… Сейчас полегчает…  – приложил к груди Библию.  – Во имя Отца, Сына и Святого духа…  – начал читать молитву, но тот застонал, сжал сухие растрескавшиеся губы, заворочался. Тяжелая книга скатилась на пол.

– Пить хочет,  – сказал молодой матрос с язвами на теле.

Антоний перекрестил Глухого, пошел к бочке. Деревянная бадья была пустой, железный ковш валялся на дне. Священник тщетно поскреб мокрое донышко, взял ковш, направился в трюм, где хранилась свежая питьевая вода. Он добрался в темноте на ощупь до бочки, зачерпнул пахнувшую илом холодную жидкость, напился. Стараясь не разлить воду и опасаясь наскочить на стену или грузы, уложенные по краям прохода, выставил левую руку в пустоту и побрел назад. Антоний слышал, как по полу пробегали крысы, боялся ненароком раздавить мерзкую тварь.

На палубе застучали каблуки, за спиной заскрипел и отворился люк. Желтое пятно света выхватило бочки, мешки, спускавшиеся по лестнице ноги, штаны штурмана-сицилийца. Оглядевшись и не заметив священника, Антон Соломон подняв фонарь над головой, крикнул наверх: «Мартин, давай их по одному!» Загремели цепи, тускло блеснуло железо. Антоний узнал закованного в кандалы Филиппе. За ним показались трое моряков. Арестанты понуро побрели в каморку, служившую карцером. Штурман шел впереди.

Зазвенели ключи, щелкнул замок, лязгнул железный засов, заскрипела дубовая дверь – пленники втиснулись в пустой сырой чулан, не более четырех квадратных метров, без окон и вентиляции.

– Я оставлю фонарь и принесу поесть,  – пообещал Соломон,  – если скажете, где нашли золото.

– Мы не виноваты!  – взмолился Педро.  – Хуан один знает место.

– Мы ничего не слышали,  – поддержал Филиппе.

– Завтра вам не дадут хлеба с водой!  – штурман припугнул арестантов.  – Через неделю начнете пить кровь друг у друга, хотя каждый юнга будет знать, где оно лежит. На рассвете туда отправятся десятки людей. Зачем вам скрывать место?

– В камнях у ручья, в получасе ходьбы по правому берегу,  – глухо промолвил Диего.

– Не лжешь?  – Соломон повысил голос – Поклянись!

– Чтоб мне не увидеть берега…  – послышался торопливый голос. Резко вскрикнула дверь, стукнул замок. Гулко в кромешной темноте сапоги протопали к лестнице. Священник постоял, расплескивая дрожащей рукой воду и раздумывая: вернуться в кубрик или узнать у заключенных, о чем шла речь? Мыши зашуршали под ногами, капеллану ужасно захотелось скорее вернуться к свету. Он поборол любопытство, осторожно пошел в лазарет.

* * *

– Вы звали меня, сеньор капитан-генерал?  – Моралес изящно поклонился, снял большую бархатную шапку, спрятал живот. Розовые щеки слегка надулись.  – Юнга сказал, будто нашел золото.  – Близорукие глаза заметили на столе сверток, прищурились, цепко впились в тряпки.

– Надо проверить качество металла.  – Магеллан откинул покрывало.  – Вы сумеете отличить золото от обманки?

– Разумеется,  – это очень просто!

– Что для этого необходимо?

– Достаточное количество чистого песка и весы.

– Зачем?

– Обманка в шесть раз легче золота,  – свысока пояснил Моралес, разглядывая кучу – Здесь много грязи…  – он заколебался.

– Нужно очистить?  – расстроился шурин.

– Вы торопитесь?

– Да,  – признался Дуарте.

– Тогда опустите в кислоту,  – посоветовал врач.

– Что произойдет?

– Золото опустится на дно, а обманка растворится.

Моралес поднес щепотку к носу, поглядел на цвет.

– Красиво блестит!  – радостно заметил Барбоса.

– Лучше бы оно не блестело,  – кисло ответил испанец.

– Почему?  – не понял Дуарте.

– Слюдяная обманка играет ярче тусклого металла,  – изрек врач, пытаясь взвесить песчинки на пальце.

– Тяжелые?  – забеспокоился Барбоса.

– Не пойму. Они подозрительно желтоваты.

– Потерлись друг о друга…  – подсказал шурин. Моралес язвительно усмехнулся, покачал лысоватой головой.  – Чего медлишь, эскулап?  – взъелся Дуарте.  – Быстрее тащи кислоту, а то я вылью ее тебе на макушку!

Обиженный врач выпрямился, хотел ответить не менее оскорбительно, но адмирал опередил его.

– Не груби, Дуарте!  – одернул шурина.  – Не то выгоню тебя за дверь!

– Извини, Хуан,  – спохватился Барбоса,  – черт попутал.

Моралес удовлетворенно крякнул, взял щепотку со стола, долго молча изучал. Его не торопили. Выдержав паузу, сказал Магеллану, что золото от обманки можно отличить по форме песчинок, но ослаб глазами и не в состоянии это сделать.

– У вас есть кислота?  – спросил адмирал.

– Найдется.

– Тогда принесите ее, и все станет ясно.

Моралес ушел, а Дуарте, не в силах усидеть в кресле, вскочил на ноги, закружил вокруг стола в тесном проходе.

– Блестит? Нормально блестит!  – размахивал он руками.  – По форме? Замечательная форма, обыкновенная! Песок на всех материках одинаков!

– Сядь!  – попросил Фернандо.  – Голова кружится.

– Кто подтвердит, будто Моралес имеет настоящую кислоту, а не смесь, поедающую золото?

– Золото сохранится без изменений,  – возразил Магеллан.

– Ты веришь ему больше, чем мне?  – шурин остановился.

– Конечно,  – равнодушно заметил Фернандо.

Шурин опустился в кресло. Так просидели минут пять, пока в коридоре не послышались шаги.

– Я забыл узнать,  – с порога сказал Моралес,  – золото лежало поверх песка или внизу?

Адмирал посмотрел на шурина, тот на юнгу.

– Сверху,  – пролепетал Сибулета,  – будто нарочно посыпали по краям родника.

– Тогда это – обманка!  – важно заявил врач.

– Не может быть!  – выкрикнул ошеломленный Дуарте.

– Вода выносит на поверхность более легкие песчинки,  – объяснил Моралес,  – а так как обманка легче золота и песка, то оказывается снаружи.

– Здесь все перемешано.

– Сейчас вы убедитесь в моей правоте.

Врач опустил на стол ящик с пузырьками. Родственники придвинулись ближе, любопытный юнга спрятался за спиной капитана. Моралес осторожно налил из граненой баночки маслянистую жидкость в прозрачный маленький стаканчик, бросил золотые песчинки, стал медленно размешивать фарфоровой палочкой. Песчинки собрались в кучку посреди склянки, помутнели, запузырились, начали заметно исчезать.

– Что я говорил!  – победно выпрямился врач, с усмешкой поглядывая на взволнованного Барбосу.

– Чепуха!  – закричал шурин.  – Посмотрим, не пропадет ли это золото?

Он снял с пальца перстень с изумрудом, талисманом капитанов с древнейших времен, зажал камень в пальцах, принялся полоскать дужку в кислоте. Между тем, песчинки совсем растворились, а перстень не таял.

– У вас хорошее золото!  – похвалил Моралес.

– Возьми, проверь монету!  – Фернандо подал шурину реал.  – Не обожги пальцы!

Дуарте не обратил на него внимания, упрямо совал перстень в кислоту. Наконец, он понял ошибку. Зло взглянув на юнгу, со страхом отскочившего к двери, вытащил перстень из склянки, отер полой куртки, мгновенно пожелтевшей от соприкосновения с кислотой, надел на палец. Наступила тишина. Было слышно, как кто-то пробежал по коридору, постучал в каюту.

– Сеньор штурман с «Виктории» просит разрешения переговорить наедине с капитан-генералом по неотложному делу,  – доложил Энрике.

– Я могу идти?  – осведомился Моралес, укладывая пузырьки в ящик.

– Благодарю вас, вы нам очень помогли,  – с сожалением произнес Магеллан. Он дождался, когда врач вышел, и подозвал слугу – Что надо Соломону?

– Он просил наедине,  – напомнил Энрике.

– Говори!  – устало велел командующий.  – Зачем скрывать от капитана дела на корабле?

– У него важное сообщение о золоте,  – шепнул раб на ухо хозяину, но Дуарте прочитал по губам.

– Ха-ха!  – засмеялся шурин.  – Еще один кладоискатель! Держу пари, он ни о чем не догадывается! Вот сволочь! Захотел обойти меня!

– Зови!  – повеселел Фернандо.

В дверь вкрадчиво постучали.

– Войдите!  – громко позволил адмирал.

В узкую щель пролезла задница в желтых штанах, спешно прикрыла дверь. Штурман выпрямился, обернулся, обомлел от вида капитана.

– Я… Я…  – залепетал Соломон.  – Я хотел сообщить дополнительные сведения о золоте,  – нашелся сицилиец.

– Похвально,  – заметил адмирал.  – Однако вы опоздали, рудники будут принадлежать Барбосе.  – Шурин вальяжно развалился в кресле.  – Я уступаю ему право собственности.

– Неужели?  – удивился штурман.

– Чего тебе надо?  – грубо оборвал Дуарте.

– Мне указали точное место,  – приуныл сицилиец.

– Родник у камней?

– Совершенно верно, сеньор капитан,  – подобострастно кивнул штурман.  – Я опасался, что матросы обманут вас.

– Молодец!  – угрожающе рявкнул Дуарте, но вдруг смягчился, взглянул на обманку и милостиво сказал:  – Пожалуй, тебя нужно наградить. Забирай все это золото. Через месяц у меня будет полный трюм чистейшего песка!

– Вы так щедры!  – засиял Соломон, схватил тряпку, попятился к двери.  – Господь не забудет ваш добрый поступок!  – и, не ожидая дальнейших слов, выскочил из каюты.

Родственники захохотали.

* * *

Утро следующего дня выдалось солнечным, с теплым ровным северным ветром, гнавшим к берегу мелкие частые волны. Боцман «Виктории» Мигель де Родос выстроил команду у грот-мачты, рядом отдельно встали офицеры. Капитан в нарядном кафтане вышел из каюты со свитком в руках, поздоровался с моряками, приказал привести провинившегося. Двое вооруженных солдат в ржавых доспехах выволокли из трюма закованного в цепи юнгу, загнали на деревянную раму вентиляционного люка у мачты. Охрана вытянулась по бокам.

– Внимание!  – крикнул боцман, свирепо глядя на застывшую команду – Слушай приказ капитана!

Барбоса развернул свиток, прочитал громким голосом, что за попытку обмануть командира, стремление утаить найденное золото, оказавшееся фальшивым, юнга Хуан де Сибулета из Баракальдо, пятнадцати лет от роду, приговаривается к наказанию плетью. Плававшие на рыбалку матросы нанесут ему сорок ударов, по десять каждый, чтобы впредь никто не лгал офицерам. Капитан предложил парню сказать слово в свою защиту, чтобы смягчить приговор или добиться его отмены.

Перепуганный юнга молчал, дрожал, ничего не отвечал.

– Раздеться!  – велел Барбоса.

С парня стянули рубашку, надели на руки петлю, вздернули вверх на тросе. Ноги за ступни прочно привязали к поперечине. По команде боцмана ряды расступились, к фалрепу вышли товарищи Сибулеты. Мигель де Родос вынул из кожаного футляра плеть с красной рукоятью и девятью хвостами с вплетенными свинчатками на концах, протянул Филиппе. Тот вздрогнул, заколебался, но взял девятихвостку.

– Будешь плохо пороть – растянем рядом!  – боцман подтолкнул матроса к парню.

– Прости, Хуан,  – слезливо пролепетал Филиппе, поднимая руку. Свистнула плеть, впилась в тело подростка. Он рванулся изо всех сил, обмяк.

– Сильнее!  – пригрозил Мигель.

Не услышав крика, Филиппе успокоился и с плеча резанул юнгу. Посыпались хлесткие мерные удары. Парень мотался на веревке и только тяжело вздыхал.

На втором десятке порвалась кожа, выступила кровь. Струйки потекли по спине в штаны. Сибулета дико застонал, широко раскрыл рот, уперся глазами в капитана. На третьем десятке голова начала болтаться в стороны, он потерял сознание. По праву доктора, жалостливый Моралес прекратил истязание. Окровавленное тело отнесли в лазарет.

– А ведь они знали о золоте!  – выкрикнул кто-то из толпы в спину капитана.

Ссутулившись, втянув голову в плечи, Барбоса поспешно ушел в каюту. Опасаясь волнений, боцман погнал команду для работ на берег. Решетку убрали на место, палубу омыли водой, натерли пемзой. Но еще долго в ушах моряков звучали крики юнги.