Глава 2

13 апреля

Серебристая «ДЭУ-Сенс» медленно колыхалась и переваливалась на сельской улице, объезжая глубокие колдобины и стайки желтых гусят. Игорь одной рукой размашисто крутил руль, а другой орудовал в мобилке, вызывая абонента «Таня».

– Я уже подъезжаю. Выходи, – проговорил он в трубку, едва только услышав в ней «Да…». Проговорил, улыбнулся и так и вёз эту улыбку до самого её дома. Игорю нравилась её привычка говорить «да» вместо «алло». Ему вообще всё в ней нравилось.

У ворот его встречали такие же жёлтые гусята, не желающие уступать дорогу машине, Танина мама и два замызганных мальчугана, пяти и двух лет. Младший, Сашка, расположился на руках у бабушки и что-то усиленно втолковывал ей, угукая на только ему одному понятном языке. Лёшка же был занят серьёзным делом – усаживал котёнка в кузов игрушечного грузовика, но тот всё никак не хотел быть участником сомнительных пассажирских перевозок, мяукал, извивался и, в конце концов, дал дёру, задрав хвост и разгоняя гусят с пути. Лёшка, впрочем, ничуть не расстроился, тут же переключив внимание на выходящего из машины Игоря. Сашка, ужом выскользнув из бабкиных рук, тоже рванул к гостю.

– Привет, мужики! – присев перед братьями на корточки, Игорь протянул к ним руку для приветствия.

Лёшка молча подал Игорю свою ладошку, внимательно глядя в глаза. А Сашка громко лопотал что-то, таращась на машину. Игорь взял его ручонку и легонько сжал её:

– Привет, Сашка.

Мальчуган повернул лицо к мужчине и улыбнулся. Улыбка у него была удивительная! У Сашки мгновенно и широко распахивались не только губы, но и глаза! Детское личико словно вспыхивало светом. Игорь радостно рассмеялся и, подхватив Сашку на руки, несколько раз подбросил его в воздух.

– Едем, я готова! – Таня, вынырнув из калитки, окинула быстрым взглядом улицу и юркнула на пассажирское место, по дороге поцеловав сыновей.

Выезжая из села, Игорь всё также улыбался, поочерёдно поглядывая то на Таню, то на дорогу и вспоминая Сашкину улыбку, ощущения от детских ладошек и мальчишеского тельца, сжимающегося от восторга и страха при полёте.

– Ты чего улыбаешься? – Таня бросила свою сумочку на заднее сиденье. – Дашь порулить?

– Хорошо на душе, вот и улыбаюсь. Пацаны у тебя классные. Порулить? Без проблем! Три поцелуя – и ты рулишь до самой трассы! – сказал Игорь, остановившись на обочине и выходя из машины.

– Я согласна! – радостно пискнула Таня. Она не обходила машину, чтобы поменять пассажирское место на водительское. При её миниатюрности она просто скользнула за руль из одного кресла в другое.

Возвращались из Одессы поздно, в двенадцатом часу, переполненные эмоциями. «Маски» были великолепны. Наверное потому, что «в кубе»^[1]. Зал от смеха просто корчился в спазмах! В самом начале Пистон-Постоленко прошёлся со своим огромным чемоданом по головам и плечам зрителей, причём сунул Игорю этот огромный и удивительно лёгкий чемодан в руки подержать, а сам принялся жестами уговаривать Таню идти с ним на сцену. Потом махнул на неё рукой и, отобрав у Игоря чемодан, двинулся туда сам. Барский в конце спектакля обрызгал Таню водой из какого-то водяного пистолета, специально выбрав её из зрителей и тщательно прицелившись…

Игорь управлял одной рукой, вторая лежала на девичьей коленке. К хорошему настроению примешивалась почему-то грусть. Всё вроде бы отлично: хороший вечер, под колёса автомобиля послушно стелется дорога, рядом любимая девушка, тело которой он десять минут назад покрывал поцелуями. На губах ещё чувствовался её вкус, его руки, лицо, всё его тело продолжало жить ещё там, десять минут назад – целовать, гладить, ласкать, прижиматься и опять целовать, целовать, целовать… И ощущать её. Всю сразу и каждую её впадинку и выпуклость по отдельности. И всё-таки сидела какая-то заноза.

И заноза эта была в том, что она его стеснялась. На людях стеснялась. Вот десять минут назад она стонала и извивалась, поддаваясь его ласкам, целовала его, обнимала, а сейчас сидит тихонько, расслабленная, положив свою руку поверх его. А в театре, в фойе, она отстранялась от него, всё время напряжённо выдерживая незримую, только ему заметную дистанцию.

«Ну шо, Игорь Владимирович, снесло башню от молодого тела? – думал Игорь. – Снесло… Тебе бы, дураку старому, найти ровесницу, пусть лет на пять – семь моложе, да и жить спокойно, размеренно. Чтоб выглаженные рубашки в шкафу, кефир в холодильнике, чтоб: «Игорёк, тебе это вредно при твоём геморрое…» Тьфу, тьфу – хай Бог милует! Но мы простых путей не ищем! Да?.. Таки да. Нашёл себе молодуху, герой. Когда сексом занимался в машине последний раз? Небось и забыл уже. А вот ответь себе честно: это что, любовь?.. Или, может, это ты так от старости убегаешь? Молодая, красивая, плохо ей после развода, ты-то знаешь, как может быть плохо и одиноко. Вспомни, как тебе было херово. Как будто ведром крутого кипятка ошпарили, и с тебя кожа слезла, и как дико хочется натянуть хоть что-нибудь, хоть дерюгу какую вместо кожи, прикрыть эту боль! Вот ты и воспользовался ситуацией. И ощущаешь себя пацаном семнадцатилетним, чувства захлёстывают, всё как будто в первый раз, и глупости любые для неё готов творить, и дом построить. Готов?.. А ведь-таки да, готов. И таки да, люблю. Хотя и не пацан вовсе, а потому понимаю, что я для неё наверняка та самая дерюжка, которой она свою боль прикрывает. Пройдёт время, ей полегчает, оглядится она и поймёт, что кроме этой старой и дырявой дерюги есть вполне нормальные одежды. И откинет она тебя и пойдёт дальше по жизни…»

– О чём ты думаешь? – Таня повернулась к Игорю.

– О нас думаю. – Он повёл свою руку выше по внутренней стороне её бедра.

– Не балуйся! – Она как-то уютно развернулась в кресле, свернувшись калачиком и зажав Игореву ладонь ногами. – Что ты о нас думаешь?

– Думаю о том, что я люблю Лисёнка, и пойдёт ли она за меня замуж?

– Не пойдёт.

– А шо так?

– Игорь, ты хороший. Мне хорошо с тобой, но мы же не сможем жить нормальной семьёй!

– Старый, да?

– Я не хочу, чтобы люди говорили обо мне, обсуждали, косточки обмывали.

– Тебе не с людьми жить, Лисёнок. Люди так устроены, что всегда будут обсуждать других. Они о тебе только при одном условии скажут: «Она такая хорошая», если смогут добавить: «…но такая несчастная». И детей поднять на ноги тебе не люди помогут. Так что тебе выбирать: или всем людям нравиться или одному человеку.

Игорь остановил машину на холме на обочине. Впереди внизу горели огоньки села, а сверху к ним в кабину заглядывало звёздное небо. На Игоря нахлынула волна какого-то тёплого чувства! Было приятно сидеть вот так, под звёздами, ощущать рядом любимую, даже не столько любимую, а такую свою, родную девушку. Захотелось, чтобы она всегда была рядом, она и её сыновья. Захотелось закрыть их от всех бед и неприятностей, или сделать что-то хорошее. Ехать с ней вот так в машине куда-нибудь, в Крым или в Париж, не важно, чтобы пацаны возились на заднем сиденье, а Танька глазела на красоты, чтобы угощать их мороженным и чтобы Сашка уснул замурзанный и Лёшка тоже, а они бы с ней целовались, пока мальчишки спят.

– Ты торопишься, Игорь. – Она отстранила его ладонь и села ровно. – Поехали, поздно уже. И ещё… Я всё-таки не хочу, чтобы люди говорили обо мне. На работе и так уже шепчутся, что ты зачастил на завод, что мне много внимания уделяешь. Давай не будем наши отношения людям показывать. На работе делай вид, что между нами ничего нет. Хорошо?

– Если для тебя это так важно, то хорошо. – Игорь завёл машину и поехал вниз, в село, к Таниному дому. Поехал, чтоб отвезти её домой, а самому ехать к себе, в холостяцкую берлогу, чтобы улечься в холодную постель, уснуть одному, с мыслями о ней и проснуться тоже одному. Тоска-заноза опять завозилась внутри.

Глава 3

26 апреля

Холостяцкая берлога представляла собой три комнаты в конторском домике при винзаводе. Винзавод был не рабочий – «сухой», как говорили виноделы. Но и «сухой» винзавод охранять надо, а потому на нём посменно, сутки через трое, дежурили по два охранника – Игоревы подчинённые. Игорь ещё прошлой осенью занял бывший кабинет директора под спальню, в бывшей лаборатории сделал себе кухню, а из бухгалтерии – мастерскую. Здесь он поставил деревообрабатывающий станок, сколотил верстак и всю зиму вырезал, строгал, клеил детали новой яхты. У стены, словно рёбра кита, стояли шпангоуты, в количестве двенадцати штук. Рядом изгибался бивнем мамонта форштевень. В фильтровальном цехе, между старым, выпуска шестидесятых годов, чугунным фильтром и ёмкостью № 67 объёмом 1050 декалитров, лежал, вытянув свои семь с половиной метров, киль будущей яхты. Можно уже и собирать скелет будущего плавсредства, прилаживая впереди киля форштевень, а по бокам – рёбра-шпангоуты.

Да вот только что-то не собиралось и не строгалось. Игорь не мог заставить себя заниматься строительством яхты. Танька занимала все его мысли и всё его время.

Вот и сегодня, едва проснувшись, ещё не вставая с постели, он, ставшими уже ритуальными движениями, включил ноутбук, вошёл в «Контакты». Написал ей на страничку: «Доброе утро, страна! Как спалось?» И будет каждые две-три минуты, прерывая готовку завтрака и утреннее занятие спортом, подходить и смотреть на монитор, ожидая ответа. И всё время думать о ней, мысленно разговаривая с ней, «рассказывая» как летом будет катать её с мальчишками на новой яхте, как смастерит с ними лук, как приладит к стрелам гусиные перья и будет учить Лёшку стрелять из лука, как…

Мысли прервал телефонный звонок. На экране мобилки высветилось «Сева».

– Привет, старик. Тут мне твоя Жанка звонила.

– Моя?! – Игорь скептически усмехнулся. – Моя бы не стремилась меня уничтожить. Шо она хочет?

– Хочет продать тебе твою икону.

– Во как! Да-а-а-а… Вот это новость! А я согласен. Сколько она хочет?

– Три с половиной тысяч гривен.

– Почти четыреста пятьдесят долларов. – Игорь быстро произвёл в уме нехитрый пересчё. – Дороговато, конечно, но я согласен. Я правильно понимаю, что она со мной на прямую не хочет иметь дело, и что ты будешь у нас посредником?

– Угу. Вечно этот Игорь меня на амбразуру бросает. – Сева на другом конце мобильной связи смачно булькнул то ли чаем, то ли кофе. – С тебя шоколадка и молода девица.

– Я дам вам три шоколадки, сэр, а девицу вам нельзя, сильно уж вы плодовиты. Договаривайся на ближайшую субботу, – Игорь бросил взгляд на настенный календарь, – на 26 апреля. Пусть приносит тебе икону, я на неё посмотрю и только после этого отдам деньги.

На том и порешили. Радостный от того, что икона, похоже, возвращается, Игорь бросился к компьютеру – написать Тане, что они едут в субботу в Одессу. Пусть, пока на работе, прочитает, подумает, а вечером он ей расскажет всё поподробнее. Елозя курсором по экрану, он вместо окошечка «Татьяна А…» нечаянно нажал «Артем Н…». Выскочила его переписка с сыном. Крайняя, как говорят в опасных профессиях, ещё февральская. Где он спрашивал у Артёма за Алёнку, а тот послал его подальше. На экране, в окружении голубых рамочек, прямоугольничков, картинок маленькими, гнусными червячками чернело: «Тебе это знать не надо. И вообще, отстань, философ ёб…ый». Игорь занёс пальцы над клавиатурой, остановился и, в который уже раз за эти два месяца, так ничего и не написав, сглотнув горький комок, переключился на «Татьяну А…»

Икона была та самая – «Покрова Богородицы». Игорь с Таней стояли, прижавшись друг к другу, под арочными сводами Севиного офиса и смотрели на тёмную от старости, большую икону. А на них из двухвековой темноты смотрели лики. Сама Богородица, держащая в руках ленту покрывала, была почему-то изображена не в центре композиции, она вообще не сразу бросалась в глаза. Её небольшая фигура была вверху, стояла на облачке. А в центре, так что они первые бросались в глаза, неизвестный богомаз двести лет назад поместил Андрея Юродивого с Епифанием в окружении группы товарищей. Они были одеты в такие длиннополые одежды, что современный человек, неискушённый в канонах, принял бы их за женщин.

– Я, когда маленький был, часто жил у своей прабабушки. Её Поля звали, это её икона. – Игорь почему-то говорил тихо-тихо, на грани шёпота, как в церкви. – Так вот, когда я смотрел на эту икону, был уверен, что это женщины, и не мог понять, кто же из них Матерь Божья? А когда спросил об этом у бабушки Поли, то через подзатыльник получил объяснения.

– Ну шо, доволен? – зычный голос Севы разорвал благоговейную тишину.

– Доволен, конечно. Вернулась.

– Жанна за деньгами через полтора часа приедет. Сам отдашь или как?

– Или как. Передай ты. Не хочу видеться. Да и Татьяну ей лучше не видеть, наговорит ещё гадостей девчонке. – Игорь отдал ему заранее отсчитанную пачку розовеньких купюр. – И ещё… ты не против, если икона у тебя пока побудет?

– Без проблем. Икона хорошая, намоленная, мне приятно будет, если она здесь поживёт.

– Ну и ладушки. Спасибо тебе. – Игорь пожал другу руку. – А мы поедем…

На Куликовом поле всё было по-прежнему. Палатки всё также желтели старым брезентом, флаги едва шевелились под ветром, у трибуны вяло топтался вечно бодрствующий митинг, а телевизор гремел новостями. Канал «Россия 24», с недавних пор запрещённый победившей украинской демократией, своей музыкальной заставкой, похожей на колокольный перезвон, созывал голодных к свежей и правдивой информации одесситов. Особенно это было заметно вечером, в послерабочее время. То мужичок-трудяга, то офисный пузатик, то женщина, мать семейства, подойдут, постоят молча минут пятнадцать – двадцать, внимательно прослушают очередной блок новостей, и идут себе дальше. В стране победившего Майдана это был островок старого мира, от которого, как из открытой форточки, тянуло свежим ветерком.

У «офицерских» палаток дежурил сегодня Миша Трикопич. Он был в камуфляже, из-под которого на груди голубела треугольником десантная тельняшка, с голубым беретом на затылке и пышными усами. Этими усами, выдающимся далеко вперёд пузом и лицом он был удивительно похож на Рокфора, героя из мультиков про Чипа и Дейла. Особенно когда улыбался. Вот только стойку он делал не на сыр, а на видных женщин.

Коля тоже был на месте и тоже в камуфляже. Выйдя из палатки и направившись было куда-то, он, увидев Игоря с Таней, остановился в ожидании рядом с Мишей. За их спинами, на стене церковной палатки синела надпись «Россия, Украина, Беларусь – вместе мы Святая Русь».

– Привет, Бродяга! – Коля протягивал руку Игорю, но изучающе и с интересом смотрел на Таню.

Девушка под этим взглядом осторожно высвободила свою руку из Игоревой и слегка, почти незаметно для взгляда, отстранилась.

– Привет, привет. Знакомьтесь, это Таня. А это Коля и Миша. – Игорь, исполнив церемониальные обязательства, пощупал ткань Колиного кителя: – Шо, форму выдали?

– Ага. Сегодня привезли. Не так много, но ты свою хоть сейчас можешь получить. Если хочешь.

– Конечно, хочу. И свою хочу, и Тане тоже форма бы была к лицу. – Игорь, шутя и дурачась, обратился к девушке: – Таня, пойдёшь к нам в войско? Тебе форму такую вот красивую дадут.

– А звание какое дадут? – Таня приняла Игореву игру и кокетливо повела плечами.

– Боюсь, что такого маленького размера не найдём. – Коля то ли шутки не понял, то ли хорошо актёрствовал, но озабоченность на лбу он наморщил очень убедительно.

– Ну да, в «Детском мире» военную форму не продают. Ладно, не парься. – Игорь махнул рукой. – Да и не надо ей в эту кутерьму ввязываться, не женское это дело.

Таня, не любившая, когда за неё принимают решения, обиженно фыркнула.

– Вот, правильно! – Миша сверкнул из-под усов железными зубами, обращаясь к Тане: – Папа правильно говорит, слушай его.

На секунду повисла пауза. Таня кисло улыбнулась, Коля почти незаметно ткнул Мишу в рёбра, а Игорь почти весело рассмеялся:

– Идём, дочка, в палатку, форму мою заберём.

Получить форму было делом пяти минут, подольше он знакомился с командиром. Даже с двумя командирами. Александр Иванович – высокий, дородный, с громким басом, бывший полковник, ныне бизнесмен – расспросил Игоря. Вопросы были стандартные: как зовут? кто ты есть? кем был в армии? Рассказал об организации, сказал, что Игорь поступает в комендантский взвод, под команду Коли. Вторым был его зам. – Юрий Маратович, невысокий, сутуловатый, с лицом ехидно-хитрым. Так же, как и командир, лет хорошо за пятьдесят. Он всё время молчал, зарывшись в какие-то бумаги, лишь изредка бросая на Игоря изучающий и хитрый взгляд.

Игоря этот хитрован не волновал, его больше беспокоила Танька. Она терпеливо ждала его, сидя в уголке и с интересом изучая интерьер палатки. Но Игорь знал, что её больно царапнули Мишины слова, вернее два слова – «папа» и «дочка». Хорошо её уже изучив, он прокручивал в голове слова и аргументы, которыми будет её успокаивать и возвращать в нужную кондицию.