IX

На заднем сиденье было темно. Стекла, затянутые темной полупрозрачной пленкой, не позволяли разглядеть ничего. Спины водителя и солдата-сопровождающего закрывали и то малое, что пытался рассмотреть Афа через лобовое стекло. Прошло всего минут десять, не больше, и знакомые улицы сменились неизвестными местами. Всё, что успевал разглядеть профессор впереди, за спинами мужчин, напоминало какие-то огромные боксы, серые, с сотами окон. Бараки тянулись по обе стороны улицы, изредка прерываясь на низенькие здания, такие же унылые, как и эти огромные дома, с той лишь разницей, что ларьки были хоть сколько-нибудь расцвечены яркими пятнами.

«Реклама», – сообразил Асури, все больше и больше прилипая к окну.

Неожиданно машина притормозила и завернула во двор одного из таких боксов.

– Прошу вас. – Кто-то открыл дверь, пропуская в салон яркий солнечный свет.

Афа зажмурился и вылез из автомобиля. У тротуара уже стояли два его чемодана, саквояж и кожаный рюкзак, привезенный из Италии и служивший Асури большим походным несессером в туристических вылазках к океану или в горы.

– Вот ваши ключи, Асури-тан, здесь на бирке написан ваш полный адрес, включая этаж и номер квартиры. Будьте добры, предоставьте свою идентификационную карту, чтобы я мог зарегистрировать вас по этому адресу.

«Тан!» – закричало в голове Афы. В кармане куртки зажужжало. Не обращая внимания на протянутую руку с ключами, профессор достал смартфон. Рейтинг упал еще на несколько цифр. Выхватив ключи, Афа повернулся к своим чемоданам. Смартфон еще раз проурчал.

– Карту, пожалуйста, – невозмутимо проговорил сопровождающий профессора солдат-китаец.

Асури вынул карту из маленького бумажника и протянул охраннику. Тот ловко провел ее через валидатор и тут же вернул профессору. Смартфон отреагировал мгновенно. Под черными цифрами, опустившимися еще на несколько пунктов, мигали сообщения о новом адресе, инструкции поведения в данном районе. Ниже, уже жирным шрифтом, сообщалось об обязательном прочтении и подтверждении согласия на новые условия существования Асури-тана. Прилагался список мест рекомендуемого трудоустройства. Не вдаваясь в прочтение, профессор схватил свои вещи и направился к подъезду. Длинный дом в четыре этажа имел всего один подъезд. Огромное табло показывало схему размещения всех квартир, которые были пронумерованы как в отелях, номер квартиры начинался с цифры этажа – 3381. Третий этаж, третий блок, квартира восемьдесят один.

«Тан! Скотство!» – носилось в голове профессора, пока он медленно поднимался по лестнице к своему этажу, а смартфон учтиво напоминал своим жужжанием об изменениях в рейтинге Асури.

Квартира оказалась маленькой студией всего с одной дверкой, ведущей в туалетную комнату. Кухонный уголок у единственного окна представлял собою газовую плиту с двумя конфорками и столик с раковиной. В низу столика лежала необходимая посуда. Одноместная тахта в другом углу, на тумбочке – телевизор. Больше в квартире ничего не было, если не считать длинной металлической палки-перекладины во всю стену с плечиками для одежды. Ни шкафа, ни тем более гардеробной в квартире не было. Афа посмотрел в окно: какой-то завод или что-то подобное заполняло весь видимый пейзаж.

Профессор долго смотрел на трубы, из которых тонкими струйками в небо уходил белый пар.

– Это какое-то наваждение, черт возьми! Этого не может быть.

Асури открыл окно. Потянуло мокрой пылью, мерзким воздухом нечистот.

Хотелось кричать в этой мертвой квартире в такой же немой пейзаж, в эти трубы, безразлично упиравшиеся в небо. Ни одного человека на улице под домом не было. Несколько раз кто-то пробежал из здания в здание далеко, за забором, отделявшим город от завода.

Афа стоял у окна недвижимо. Ничего не шелохнулось на его истерзанном лице, когда он долго и не мигая бессмысленно смотрел на завод и толстые нити серого пара, растворяющегося в облаках. Океана, его любимого океана не было и в помине.

Очнувшись, Асури повалился на тахту, стал рыться в рюкзаке. На ощупь вытащил вчерашнюю бутылку Hennessy, глотнул несколько раз напиток, с которым уже успел попрощаться.

Легче не стало, разве что страх и недоумение, если так можно назвать внутреннюю истерику профессора, улеглись, и стало чуть-чуть безразличнее. Смартфон напомнил о себе – к удивлению Афы, число рейтинга увеличилось на три балла.

Совершенно не зная, что сейчас предпринять, Асури включил телевизор. На пульте не было никаких дополнительных кнопок. Только громкость и включение. На самом телевизоре тоже не существовало ни клавиш, ни рычажков. Вещание в квартире профессора ограничивалось только одним каналом, выбирать было не из чего. Детский хор на фоне пальмовой рощи исполнял народные песни, изредка мелькала лысина дирижера-хормейстера. Дети исполнили две песни, и телевизор переключился на государственные новости. Внизу экрана бежала строка с рейтингом государственных управленцев.

Красивая и даже сексуальная нарядная женщина сообщила об изменениях в структуре власти, науки, образования и искусства. Профессор равнодушно уставился в экран. Там уже показывали какой-то репортаж с места событий. Неожиданно появились кадры родного института. Афа вздрогнул: на экране мелькали знакомые коридоры, кабинеты, даже люди. Несколько офицеров безопасности вывели из кабинета профессора Стаевски – большого друга и соратника Асури еще по Дубровнику, того самого мужчину, который встречал профессора в аэропорту вместе с сыном и журналистами. Именно Афа перетащил Стаевски в Байхапур из голландского отделения Лаборатории социального движения народных масс. На экране мелькнуло растерянное лицо его друга, диктор за кадром утверждала, что профессор Стаевски обладает рейтингом класса В и на данный момент не имеет права работать в институте.

– Черт знает что! – пробурчал немного захмелевший Асури. С самого утра он не мог опомниться. Глоток Hennessy придал этому состоянию какую-то апатию ко всему произошедшему за эти полдня.

Зашумел смартфон. Афа взглянул на рейтинг, который снова сполз вниз.

– Скотство! – других слов он не мог ни выдумать, ни выговорить. Только ругательства лезли в его голову со всех сторон, и профессор тупо смотрел на экран телефона, где после каждого негодования рейтинг понижался на несколько единиц.

– Ты что, хочешь сказать, что ты читаешь мои мысли, скотина механическая? – закричал он, всматриваясь в смартфон. Цифры еще раз поползли вниз.

Афа замер. Кажется, сейчас он догадался, в чем дело! Еще несколько месяцев назад, разговаривая с машиной, логику и искусственное мышление которой он сам сочинял и знал наизусть, всего несколько месяцев назад Афа Асури получил странный вопрос от «Лотоса»: как человек постигает подсознание? Профессор вспомнил тогдашнее свое удивление. Машина самостоятельно дошла до предела своего развития: ею было обнаружено абсолютное величие человека перед ней, машиной с совершеннейшей логикой и абсолютным знанием. Человек же движим не логикой, а интуицией! Это открытие, перед которым и был поставлен создатель «Лотоса» профессор Афа Асури, тогда бомбой разорвалось внутри него. Мышление, по теории профессора, развивалось от одной социальной константы к новой вехе, неожиданно утвердившейся в сознании человека. Все исторические исследования это доказывали, и тогда, когда машина задала вопрос, Асури впервые задумался об истинных причинах спиралевидного развития человеческого мышления.

«Конечно же, нет, не мышлением человек развивается, а своей интуицией, воображением, подсознанием!» – первое, что тогда пришло ему в голову. Асури бежал в кабинет, чтобы успеть записать свои мысли, на которые его натолкнул «Лотос».

«То есть, – кричало открытие внутри профессора, – нет никаких объективных причин для эволюции. Все причины скрыты подсознанием, которое могло только пополняться идеями предыдущих поколений. И сейчас мы – новейшие, имеем дело с океаном чаяний прошлого человека, который выбрасывает в наше сознание в известном только ему одному порядке идеи или мысли, где-то там в глубине самого этого океана тысячу раз обмытые прошлым опытом, и теперь воображение вкладывает в нашу интуицию все то, что ему – этому подсознанию – необходимо решить. Человеческое мышление, вполне возможно, окажется лишь инструментом для решения каких-то вопросов, нами не задаваемых и нами же не понимаемых!»

Это открытие настолько захватило Афу, что он было забросил приготовление к великому своему достижению – получению Нобелевской премии. Но потом уже, после многовечерних разговоров со Стаевски и еще несколькими светлыми умами было решено, что к этому революционному открытию нужно вернуться только после возвращения Афы из Стокгольма.

Сейчас Афа ошалело смотрел на экран телефона, изредка обращая внимание на мелькание кадров в телевизоре. Там уже несколько раз возвращались к репортажам об Институте мышления. Какой-то Бигари Иштва возглавил с сегодняшнего дня этот самый институт. Никакого Иштву Асури припомнить не мог, пока телевизор не показал его лицо. Афа тут же вспомнил, этот Иштва Бигари – автор популярной книги о кибернетике. Профессор даже порывался ее несколько раз попробовать полистать. Но ничего путного, кроме собрания несовершенных фактов об ученых, киберязыках, забавных историй с андроидами, там не было. Обычный околонаучный бред на радость потребителю или школьнику для развития любознательности. И вот этот Бигари возглавил Институт мышления!

– Это бред, никак не иначе! Бессмысленная революция, безумие, ничего больше! – Афа схватил трубку и стал искать нужный ему номер телефона.

Пролистывая список, Асури нашел необходимую строчку и попытался позвонить, но никакие кнопки на экране не реагировали на нажатие.

– Проклятие! – занервничал Афа, прочитав появившееся на экране сообщение о том, что ему запрещено совершать звонки персонам более высокого рейтинга.

Телефон даже любезно подсказал, что он может удалить всех абонентов с высоким рейтингом, чтобы облегчить поиск тех людей, с которыми общение разрешено. Афа машинально нажал подтверждение и строчки полетели, поползли, исчезая в бесконечном ничто, не оставляя даже бледных следов своего былого присутствия.

X

Отвратительное чувство поражения, несправедливости, досады приобрело еще один оттенок – страх. Страх какой-то бессмысленности собственной жизни и своей учености, которая, как оказалось, вовсе не имеет никаких реалий. Теперь Афа отчетливо вспомнил каждую секунду разговора с «Лотосом», своим детищем и вершиной человеческих достижений. Вспомнил он и свое внутреннее ощущение в тот момент, когда машина спросила о подсознании.

Асури давно уже относился к «Лотосу» как к живому, реально существующему человеку, обладающему невероятными знаниями. Машина действительно была в каком-то смысле человеком. Эволюция постижения, соотношение новых знаний и опыта – все это напоминало взросление юного существа. Именно такое мышление было запрограммировано профессором Асури. Это и отличало институт, им созданный, от всех остальных попыток изобрести искусственный интеллект. Много раз Афа выступал с докладами перед учеными всего мира, где яро доказывал, что уже существующие машины – всего лишь мгновенный поиск решения в кладовой банка информации, вложенной в микросхемы. Никакого искусственного интеллекта, по сути своей, не существовало – только идеальный арифмометр, пересчитывающий варианты возможностей и последствий. Обычное облегчение труда человеческого, робот. Не более. Ученые соглашались с Асури: возразить было невозможно. Многие тайно завидовали такой искрометной и остроумной критике. Многие мечтали попасть в Институт мышления. Афа был разборчив и приглашал исключительно тех, кто действительно был талантлив. Талантлив даже больше самого Асури. Единицы попадали в Байхапур. Остальной мир пытался разработать свою систему интеллекта, но машины не работали. Приходилось все-таки впихивать в нее информацию и вновь превращать в арифмометр.

Единственное, что вложил Афа в свой «Лотос» – это константы мышления человечества. Когда-то давно, будучи только-только студентом университета с первыми попытками мыслить самостоятельно, Асури натолкнулся на книжку двух ученых-грузин, живших еще в СССР. Книга не была переведена, в университетской библиотеке выдали Афе почти не тронутый экземпляр.

Монография «Теория установок» потрясла молодого человека. Ни о каком подсознании тогда речь и не шла. Подсознание для Асури было чем-то вроде обычного темного подвала, не поддающегося ни логике, ни анализу, ни контролю. Изучать, собственно, было нечего. Этого же придерживались и грузинские Узнадзе и Натадзе. Действительно, постигать и изучать непонятное было делом эзотериков и шаманов. Афа уважал все религии и конфессии, но никогда не принимал их близко. В детстве, в Бразилии, в староверческой общине гораздо больше самой литургии и ее смысла ему нравилось пение во время службы. Поделиться с кем-нибудь своими мыслями было невозможно: община была крепка именно верой своей, удерживаемой веками. Прошедшая сквозь тиранию гонений, старая вера окрепла и была единственным щитом в жизни молодого Афанасия. Мальчик молчал и со всем соглашался. Никто не знал, что в действительности было в голове у будущего гения.

Афа не верил ни во что. Он знал. Знал не сухо, не материалистически. Он знал живое, неподдельное, имеющее реальную силу и подтверждение. А то, что он знал, и составляло его веру. Асури не верил в выкладки философов, богословов и прочих учителей, трактующих исключительно правила общежития, а вовсе не самого управителя правил. В сознательные годы лишь два автора привлекли его внимание – Нильс Бор с его «очарованными частицами» и Эйнштейн. Но и они раскрывали мироздание, основываясь на законах физики и математики. Получалось интригующе, привлекательно, но никто из них не приблизился к пониманию сути вопроса. Вслед за предшественниками эти два гения описывали природу божественного деяния и совсем не уделяли внимания самому источнику этих деяний, его мышлению. Природа и ее источник – настолько разные формулы, что в итоге мир пришел к пониманию, что Бог (или то, что он называл этим именем) непознаваем. На этом изыскания кончились, и, поскольку дальнейшего развития никто не предлагал, о Боге стали постепенно забывать, а где-то лет сто или сто пятьдесят назад совсем потеряли к нему интерес. После Бора и Эйнштейна полезли глубже и вспомнили Ницше, когда он обескуражил всех своим «Бог умер». Все закрылось окончательно, и люди стали создавать машины для удобства и комфорта, назвали все это искусственным интеллектом. Человечество обрело новую игрушку. Всевышний бесповоротно растворился в глубине подсознания. Никто его оттуда уже не вызывал.

Асури, хоть и поддерживал идею взросления и мужания человеческого, мало интересовался вопросом о Создателе мироздания. Мышление – единственное, что его вдохновляло и позволяло трудиться круглосуточно. Мышление не как процесс, а как суть и начало всего в человеке. Совершенно справедливо – изучать доступное и только потом, если останется время и желание, изучать подобие найденного, то есть мышление Создателя. До этого было еще далеко, совсем за горизонтом интересов, если бы не этот вопрос «Лотоса» о подсознании.