Полные энтузиазма и больших надежд встречали они каждый новый день, быстро завтракали и разлетались в разные стороны, чтобы не упустить очередного шанса стать успешнее и популярней. Сама эпоха поощряла их желания и, по сути, не оставляла места ни для каких других. Оба они думали, что живут во времена безграничных возможностей, которые без промедления нужно использовать, пока их ещё лучше не использовали другие. Однако при всей внешней схожести стремлений, внутренние мотивации супругов разнились. Андрея вело вперёд желание славы и ярких переживаний, Цинтию – беззаветное служение музыке.

Майский бог, везде незримо сопровождавший Цинтию, подсказывал ей как себя вести, во что одеваться, с каким настроением выходить на сцену. Со временем каждое новое выступление Цинтии стало восприниматься её слушателями с особой благодарностью. И за пределами родного города она также радостно принималась публикой, быстро очаровывая своей игрой и большие сцены, и камерные залы. Её просили играть в филармониях и театрах, на уличных праздниках и в загородных виллах, во внутренних двориках старинных замков и на палубах роскошных лайнеров.

Как только Цинтия, облачённая в тунику и сандалии, начинала играть, собравшиеся замирали, и чарующие звуки арфы уносили их в древнюю Месопотамию и Элладу – в мир богов, героев и чудес. Музыка Цинтии незаметно выводила слушателей из того духовного тупика, в котором они все оказались благодаря унылому прагматизму и бесплодному себялюбию нашего времени.

В одну из счастливых супружеских ночей – после объятий, поцелуев и жаркой истомы во всём теле – Цинтия услышала во сне мелодию, которую утром ей удалось записать по памяти, а затем и сыграть. С тех пор она стала писать музыку для арфы, а чуть позже и слова песен. Когда же к этим двум талантам присоединился и певческий, Цинтия окончательно уверовала в своё высокое предназначение и каждую ночь, перед тем как уйти в сон, благодарила майского бога за столь щедрое покровительство.

13.

В дверь робко позвонили, но Цинтию всю передёрнуло, словно где-то рядом с ней ударила молния. Она и забыла, что вызвала сантехника. Быстро затушив сигарету и отложив книгу, она поправила волосы и посмотрела в дверной глазок. На лестничной площадке стоял молодой мужчина со светлыми волосами и доверчивым выражением лица. Цинтия медленно открыла дверь и впустила гостя в свою наполненную дымом и одиночеством квартиру.

– У вас что-то с краном?

– Да, проходите в ванную.

– Только сниму обувь.

– Можете и не снимать. Впрочем, как хотите. Я буду читать в большой комнате.

– Хорошо. Если что, я вас позову.

– Да, конечно.

Вежливый сантехник уединился в ванной, а Цинтия попробовала читать дальше роман Елинек, на страницах которого велось беспощадное физиологическое наблюдение за женщиной, доведённой до отчаяния провинциальной тоской, деспотичным мужем, эгоистичным сыном и беспечным молодым любовником. Она снова закурила, настежь открыв форточку и следя за тем, чтобы пепел не падал на покрывало. Время в романе шло медленно и тяжело. Обычная тоска, то хватала Цинтию за горло, то спускалась в самый низ живота и глухо пульсировала там вторым сердцем. Сантехник не подавал голосу и только постукивал чем-то в ванной. Табачный дым и садический язык романа постепенно ввели Цинтию в состояние полной отрешённости от привычных для большинства современных женщин условностей и норм. Не очень хорошо сознавая себя, она прошла на кухню, достала из бара коньяк и, закрыв глаза, сделала несколько больших глотков.

Сантехник крикнул из ванной, что закончил, и приглашал оценить работу. Цинтия стремительно и бездумно пошла на этот зов, развязывая на ходу шёлковый пояс халата. Мужчина уже собирал инструменты и не сразу увидел её наготу. Она слегка наклонилась и провела рукой по его коротким светлым волосам. Он замер, словно ударенный в спину чем-то острым, медленно повернул голову и встретился с её подрагивающим телом…

Стараясь быть нежным, он неумело целовал ноги, живот, руки Цинтии. Она помогала ему раздеваться, но никак не загоралась от его прикосновений, так как видела, что он не был готов к близости, что он только сейчас готовится к ней, возбуждает себя и ещё не верит до конца в происходящее. На мгновение она почувствовала всю полноту своей власти над ним, поняла, сколь беспомощны светский этикет и социальное приличие перед женской наготой, свободно предлагающей себя и требующей немедленного отклика. Постепенно его усердные ласки достигли своей цели. Цинтия расслабилась и уже готова была открыться навстречу его растущей страсти.

Но тут он замешкался… принялся ощупывать снятую одежду, хмурить лоб. И ей, не без сожаления, пришлось констатировать, что он ищет презерватив. Едва зародившееся возбуждение тут же покинуло её тело. Она не могла смириться с тем, что он не отдался первому порыву страсти и смог сдержать себя из одного страха перед возможными последствиями. Ей сразу же открылась вся его мелочная расчётливость, вся его пошлая забота о собственном комфорте, вся та среднестатистическая мужская трусость, с которой он проживает каждый свой день. Ощущение, что её отвергли, что не желают взять её без сомнений и оговорок, наполнило кипучей злостью каждую клеточку тела Цинтии. Теперь она глядела на него холодными презирающими глазами.

Сантехник не сразу понял резкую перемену её настроения, пытался зацеловать свою вину, называл её самой желанной и сексуальной на свете женщиной. Однако довольно скоро был рассчитан и выдворен из квартиры. Оставшись одна, Цинтия вновь закурила и долго остывала возле распахнутого окна, наблюдая падающие с деревьев листья и пытаясь представить себе тех людей, которые умрут в городе этой осенью.

14.

Чуткий знаток семейных омутов и мелей, Лев Толстой видел гармонию меж супругами в том, чтобы смотреть им в одну сторону и, добавлю я от себя, видеть им в той стороне один единственный образ мира. Когда образы мира у супругов различны, а держит их вместе только взаимное уважение и физический магнетизм, то брак их в опасности. Со временем любой семейной паре необходимы общие ценности или общие дети, или всё это вместе. Особенно это касается тех весёлых пар, в которых оба супруга являются независимыми, творческими личностями, воспитанными в разных социальных и культурных вкусах.

Андрей и Цинтия представляли собой именно такую весёлую пару, которая совершенно не думала о том, что катается на очень тонком слое льда, готовом в любой момент провалиться и потопить призрак их семейного счастья. Они всё также мало времени проводили дома, много выступали и подолгу засиживались в гостях, давали интервью и совершали поездки в другие города. Чуть позже у них исчезли общие друзья, но появились другие, в большей степени отвечавшие их разноимённым потребностям. Вокруг Андрея постоянно кружились молодые женщины, мечтавшие приобщиться к его красоте, опыту и славе. Перед талантом Цинтии склоняли головы состоятельные мужчины с шикарными букетами цветов и двусмысленными улыбками. Удерживаться от разного рода соблазнов на пике популярности для этих ещё молодых и оптимистично настроенных людей было весьма непросто. И, надо заметить, что они временами позволяли себе оступаться. Так в их изначально доверительном союзе появились личные тайны и взаимные подозрения.

Цинтия первой заметила, что её семейный чёлн незаметно распался на две самостоятельные половинки. Впрочем, эта мысль ещё не могла утвердиться в её сознании окончательно. Наивность, свойственная почти всякому творцу, заставляла Цинтию верить в надёжность их с Андреем союза, которому исполнилось уже семь лет. Она не могла ещё представить насколько за последние три года истончились связующие их пару нити, насколько они разошлись за это время не только в эмоциональном, но и в социальном плане. Андрей уже не занимался тем искусством, о котором говорил Цинтии в первые дни их знакомства. Теперь он увлёкся бизнесом, то есть научился выгодно продавать свой талант поклонникам со всего мира. Он уже не мог разделить высоких духовных запросов своей супруги, становившейся всё более требовательной к себе и придирчивой к публике.

Однажды, когда Андрей вернулся из французского турне в родной город, где его ждала наскучившая квартира и простуженная Цинтия, ему захотелось поговорить начистоту.

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше. Как там, во Франции?

– Очаровательно и нервозно.

– Ты уезжаешь от меня всё дальше и дальше…

– Цинтия, тебе не кажется, что пора как-то изменить нашу жизнь?

– К лучшему или к худшему?

– Ценю твой юмор, но…

– Мы уже не изменимся, Андрей. Наша жизнь идёт так, как идёт. Если бы мы хотели перемен, то начали бы их раньше.

– А считаю, что начать меняться никогда не поздно.

– И что ты мне … нам предлагаешь?

– Может быть, нам завести ребёнка…

– Но ты никогда не хотел ребёнка!

– А теперь…

– А теперь я не хочу. Мне вообще тяжело теперь думать о чём-то другом, кроме музыки.

– Так нельзя, Цинтия.

– Почему? Тебе можно было не хотеть ребёнка от любимой женщины целых семь лет, а мне, значит, в таком праве отказано. Чудесный расклад!

– Ты же знаешь, что мужчины зреют дольше, что нам важно сначала завоевать статус и признание.

– Ты слишком долго воевал, Андрей.

– Язвишь не по делу.

– По делу, Андрей. Последние годы я только и делала, что обманывала себя, считая наш брак почти идеальным. Мы начали не с того, понимаешь? Мы не создали ничего нашего.

– Почему ты никогда не говорила со мной на эту тему?

– Я не хотела мешать твоему и своему развитию. Мне казалось, что ещё год-два и мы начнём строить настоящую семью.

– Я готов её строить!

– Ты говоришь так в запале. На самом деле, сейчас никто из нас не готов радикально переменить своей жизни.

– Нет, нам нужно обязательно найти какое-то решение.

– Нужно…

– Знаешь, Цинтия… Впрочем, тебе не очень понравится моя идея…

– Какая?

– Я хочу, чтобы мы на время разъехались.

– Отличная новость…

– Да, мы поживём отдельно и соберёмся с мыслями.

– Только бы мы не растеряли последние здравые мысли, Андрей.

– И когда ты успела стать такой критичной…

– Сама не знаю… Мутировала.

– Дорогая, ты прелесть.

– Я знаю.

Они оба понимали, что окончательно расходятся, но старались как можно меньше ранить друг друга. Через месяц Андрей переехал в арендованную квартиру, и с этого момента их совместная с Цинтией жизнь отошла в область городских легенд. Иногда они списывались в соцсетях и созванивались, но о прежней близости никто из них уже не помышлял. Через год после переезда Андрея Цинтия – больная одиночеством и разочарованная ходом своей жизни – покинула бывшее супружеское гнездо и поселилась на улице Левицкого, в старом австрийском доме с вечно холодными стенами и неприветливыми соседями.

15.

Выключив все телефоны и прочие гаджеты, Цинтия легла на диван и закурила. Одиночество не пугало её. Она давно нашла ему оправдание и теперь спокойно думала о том, что проживёт в этом положении до конца дней. «Если подумать, то мне всегда хотелось побыть одной. Никто никогда не мог и не сможет разделить моей тишины, в которой я прислушивалась к майскому богу. Но теперь и он остался в прошлом… Цинтия, что тебе ещё надо от этой жизни? Не думаешь ли ты, что она собралась тебя чем-то удивить! Мало тебе… Вспомни, как тебя слушали, любили, боготворили… Вспомни, как ты ждала от себя так много, что захватывало дух. Тот первый раз на сцене… Я ведь почти ничего не помню о том дне, кроме дрожи в пальцах и ледяного шампанского за кулисами. А ведь были ещё дни, когда казалось, что радость – это нормальное состояние души. И как я могла так себя обманывать… Значит, не было никакого призвания! Всё придумано, всё фальшь… О, как незаметно мы перестаём расти, успокаиваемся на достигнутом и тускнеем. У многих так… У всех! Но есть хитрецы, которые научились обманывать себя и других, выдавать натужное за вдохновенное, ловкость рук за искусство… А если ещё даёшь своей личной жизнью поводы к разговорам и жёлтым статьям, то продержаться можно довольно долго. Тебя уже нет, но люди об этом не знают и продолжают восторженно следить за твоим трупом, думая что ты переживаешь полный расцвет сил, пик творчества… Да, я давно уже труп, механическая кукла для игры на арфе… Надо продать арфу и начать… Но что теперь начинать? Нет, надо всё заканчивать и уходить. Как жалко себя! Как я всё ещё себя люблю! Янис… Марк… Андрей… Провал, пустота».

Не вставая с дивана, Цинтия выдвинула верхний ящик стола и достала оттуда металлическую струну, по-змеиному свёрнутую в тугой калачик. Она долго её рассматривала и крутила липкими от волнения пальцами. Струна распрямилась и чуть не вылетела из дрожащих рук Цинтии. Ухватив её покрепче, Цинтия на мгновение замерла и подумала о том, что ей больше никого и ничего в этом мире не жалко. Когда струна плотно обхватила шею, Цинтия обвела взглядом всю комнату и остановилась на арфе, подаренную ей человеком из радостного прошлого.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем Цинтия собрала всю свою решимость в кистях рук. Струна жадно впилась в пульсирующую плоть, как будто давным-давно ждала этого момента в темноте ящика. Замер воздух, замерло время, замер смысл жизни. Цинтия всё сильнее сдавливала себе горло, чувствуя как прерывается дыхание, как тяжелеет голова и мокнет кожа под глазами. В дверь кто-то позвонил… Цинтия на мгновение остановилась и прислушалась. Позвонили ещё раз. Цинтия сильнее затянула петлю и зажмурила глаза. В дверь начали громко и беспорядочно стучать. На секунду Цинтии показалось, что она слышит голос подруги. Именно теперь Цинтия поняла, что задушить себя у неё не получится, но она не спешила вставать, не хотела открывать дверь так быстро … Она была уверена, что рано или поздно всё для неё закончится, что замыслу её уже никто не сможет помешать. Эта мысль ей очень и очень нравилась.

Гость

«И чтобы восстановить свою реальность, мы спешим

туда, где она больше всего кровоточит»

Жан Бодрийяр

1.

Частые, но тёплые капли дождя стекали по чёрным вьющимся волосам, отскакивая от кожаной куртки и омывая бока тяжёлого байка. Андрас только что пересёк границу и теперь ехал, не снижая скорости. Навстречу ему плыло красивое серое небо, а июньская зелень деревьев сливалась в две широкие ленты по бокам трассы. На дороге попадались выбоины, пучки соломы, обломанные ветки и некрасиво раздавленные колёсами змеи. Возбуждение нарастало в Андрасе с каждым километром. Его загорелое, почти индейское, лицо словно окаменело под набегами ветра и струями влаги, но глаза светились янтарём, предвкушая букет свежих впечатлений.

Перед самыми горами он остановил байк на обсыпанной мелким гравием обочине, опёрся на руль и закурил. В голове ещё гулял утренний кофе, который он выпил вместе с женой. Глубоко вобрав в себя дым от Winston, подставив веки последним каплям дождя, он думал о своей жене по-новому, как можно думать о близком человеке только на расстоянии. Теперь он отчётливее видел её очаровательные и отвратительные стороны… Вот она идёт из магазина в чёрном свободном платье, соблазнительно приподнятом рельефом её тела сверху и снизу. Вот уже сплетничает с подругой, рассказывая той про все минусы семейной жизни. Вот кормит их сына, улыбается и сердится, читает нотации, некрасиво двигает локтями и еле заметно вздыхает. Ах, этот печальный женский вздох… Сколько в нём смирения перед судьбой, терпения и ещё чего-то доисторического. Что она делает теперь? Наверное, везёт Бартоса в садик и ждёт моего звонка. Как скучно…

Мимо проносились фуры, ведомые угрюмыми мужчинами в растянутых футболках. Перед их медвежьими глазами раскачивались иконки с ликами Божьей Матери и Святого Николая. Автозаправочные станции то диссонировали, то органично сливались с ландшафтом. Велосипедисты жались к обочине и были до смешного сосредоточены. Андрас курил без спешки… Табак убаюкивал сознание и примирял со всем миром. Здесь, за пределами Венгрии, вдали от дома и привычного окружения ему курилось с каким-то особенным наслаждением. Каждая новая затяжка дарила ему ощущение нарастающей свободы. В кругу семьи или на работе он никогда не мог представить себя целостным и постоянно думал о том, что кто-то невидимый крепко держит его за руку, а иногда и за горло.

2.

За месяц до свадьбы Андрас ездил на своём байке в Италию. Во Флоренции жили его друзья-архитекторы, любившие посиделки с креплёным вином и марихуаной. Он прожил у них целую неделю и вдоволь находился узенькими улочками столицы Тосканы. Ему понравилась и местная кухня, и огнеглазые аборигенки, и зеленоватые медленные воды Арно. Флоренция чем-то напоминала ему украинский Ужгород, где он ещё студентом провёл много весёлых часов.

– Надо было тебе найти жену-итальянку, – в один голос сокрушались флорентийские друзья Андраса.

– И что бы это изменило? – спрашивал их Андрас с наигранной серьёзностью.

– Всё бы изменило! Во-первых, итальянки самые сексуальные, во-вторых, потрясающе готовят, в-третьих, ты бы смог переехать в Италию и чаще наведываться к нам, – загибал свои длинные пальцы всегда весёлый Беппе.

– Но где бы я здесь нашёл работу?

– Можно подумать, что в твоей Венгрии нет проблем с работой, – быстро нашла ответ Доменика.

– Да, ты права, но моя профессия… Вы сами ушли в дизайн интерьеров, а теперь и меня сманиваете?

– Ну, конечно, лучше застраивать пригороды Будапешта торговыми центрами. Эти здания переживут века, – подсмеиваясь, продолжал Беппе.

– Переживут, Беппе. Сегодня из старых заводов делают выставочные залы. Кто знает, может и торговые центры лет через сто превратятся…

– …в публичные дома, – перебила его Доменика и чмокнула в щёку.

– …в храмы новых религий.

– Каких это религий? – с деланным любопытством спросил Беппе.

– Не знаю… Разных. Скоро их станет много. Одни выберут веру в тело, другие в звёзды, а третьи…

– …ни во что не будут верить, – снова не выдержала Доменика.

– Да, появятся, конечно, и такие.

– Но ты женишься, женишься, женишься… Потом дети, потом пиво у телевизора… Чувствую, что нашим встречам приходит конец, – выпалил Беппе с непритворной досадой.

– И я уже не успею тебя соблазнить… – с натуральной грустью в голосе произнесла Доменика.

– Я ещё приеду к вам.

– Да, да… Теперь на виртуальное общение перейдём. На заднем плане всё время будет маячить твоя жена и мешать нам говорить. Кто она у тебя? А, вспомнил, юрист в сфере туризма. Тебе с ней не скучно? Вижу по глазам, что ещё нет. Но станет скучно, поверь. Даже мы с Доменикой одно время так скучали… Не хочу и вспоминать. Андрас, ты ведь очень быстро изменишь своей жене.

– Откуда такая уверенность, Беппе?

– А вспомни Камиллу! Вспомни, как ты её любил, как ездил к ней каждые две недели. Она до сих пор о тебе спрашивает. У вас всё классно могло получиться, но ты, засранец, бросил чудесную девушку в двух шагах от её счастья, – продолжал досадовать Беппе.

– Камиллу кто угодно мог бросить, – перехватила инициативу Доменика, – ведь у неё в голове полный бардак. Лично я никогда не могла с ней общаться дольше часа. Я знаю, Андрасу нравятся странные девушки, но тут было без вариантов. И потом, не свяжись она с этим Чезаро, с этим перезрелым девственником с улицы Лами…

– Давайте не будем о Камилле. Мне было интересно с ней разговаривать, целоваться… Вы же отлично понимаете, что она не была готова ни к чему серьёзному.

– Вот именно! – поддержал Андраса голос Доменики.

– Всё, выпиваем ещё по бокалу и рулим к нам, – примирительно резюмировал Беппе и подозвал официанта.

3.

Теперь с обоих боков его обступили тёмно-синие горы, издали напоминавшие зубы гиганта, по шершавому языку которого он старался ехать всё быстрее и быстрее. Всякий раз покидая место, где он провёл длительное время и многое пережил, Андрас ощущал обновление не только своих мыслей, но и всего тела, неумолимо стареющего в одном и том же порядке вещей. Только оторвав себя от привычного и понятного, Андрас вновь обретал вкус молодости и любви.