Глава 2
Детство

Жили мы тогда на набережной древнего северного города Архангельска, в четырёхэтажном доме с высокими потолками, в здании, построенном для партийной номенклатуры, во времена, когда набережная ещё носила имя И. В. Сталина, затем получила новое наименование в честь В. И. Ленина и только в 1993 году окончательно освоилась в новом статусе – набережная Северной Двины. Архангельск, будучи крупнейшим лесопромышленным и лесоэкспортным центром великой страны, практически весь состоял из деревянных строений, многократно сгорал практически дотла и отстраивался заново. К фундаментальным строениям относились только дома на набережной и редкие кирпичные постройки в городе. Только после 1962 года в городе развернулось масштабное строительство панельных «хрущёвок».

Каменный четырёхэтажный дом, где жили мы, имел два подъезда. В первом жили статусные лица города и области первой величины. Подъезд был отделан старинным мрамором, внизу располагалась охрана в лице сержанта милицейской службы. На верхние этажи вела широкая беломраморная лестница с красивыми деревянными перилами. Двери небожителей были из дуба, с блестящими латунными ручками. Во втором подъезде охраны не было, лестница была самая обычная, мрачная, как и двери, да и народ обитал попроще: руководители промышленных предприятий и морского порта. Весь первый этаж между подъездами занимали бильярдная, где правил бал маркёр дядя Миша, и кухня, на которой колдовала повариха Зина с двумя помощницами. Жильцы дома могли заказать обед по телефону. В квартиры первого подъезда еду доставляли, а обитатели второго сами забирали судки с провизией с кухни. Все фасадные окна дома смотрели на Северную Двину. В общем, как знаменитый «Дом на набережной» в столице. «Только труба пониже и дым пожиже», – любил повторять мой отец.

Архангельск – город с богатой историей, город поморов, рыбаков, купцов, лесорубов и первопроходцев Севера, образованный в 1800-х годах до нашей эры как археологическая стоянка «Кузнечиха». Михаило-Архангельский монастырь на мысе Пур-Наволок впервые упоминается в летописи в 1419 году, когда он был опустошён норвежцами (мурманами). Наволок – древнерусский и северорусский географический термин со значением «мыс, полуостров», «заливной луг», а Пур – нередкая в топонимии Русского Севера основа «яма-хранилище для мяса, рыбы или других продуктов». В 1553 году английский мореплаватель Ричард Ченслор приплыл по Белому морю в эти края, и с этого времени в устье Северной Двины начинает развиваться торговля с англичанами и голландцами. Вскоре вокруг Михаило-Архангельского монастыря начинают возводиться многочисленные иностранные фактории, амбары и склады, а также избы купцов из Холмогор, Вологды и Москвы. Поселение получило название Новые Холмогоры и на полтора века стало единственным морским портом России. В конце XVI века по указу царя Ивана IV на месте поселения поморов был основан этот город, ставший первым в России морским и речным портом. С конца восьмидесятых годов XVI века Архангельск стал центром русской внешней торговли. 26 марта (5 апреля) 1596 года город впервые был назван Архангельском. 28 июля (7 августа) 1693 года сюда прибыл Пётр Первый со своей свитой и более двух месяцев жил в деревянной «светлице с сеньми», знакомился с корабельным делом и коммерческими операциями, после чего отдал распоряжение о строительстве первой в России государственной судостроительной верфи и собственноручно заложил здесь первый корабль «Святой Павел».

Отсюда для освоения Арктики и Северного морского пути отправлялись экспедиции В. А. Русанова, А. М. Сибирякова, Г. Я. Седова. Отсюда, из села Холмогоры, из семьи крестьянина-помора ушёл пешком в Москву за знаниями будущий гений, основоположник физической химии, поэт и естествоиспытатель Михайло Ломоносов. Здесь, в этом городе древней культуры и традиций, месте политических ссыльных прошло моё детство. Отсюда я стартовал в огромную неведомую страну, имя которой – Жизнь. Сюда, в эту сладкую колыбель детства, на протяжении многих лет переписываясь с друзьями, я мечтал вернуться. Естественно, на белом коне в ореоле славы. Чтобы эта зазнайка, отличница из 3 «Б» Катька Белозубова, краса и гордость школы № 3 города Архангельска, знала, с кем она отказалась в тот зимний памятный день лепить снежную бабу! Однако то ли время ещё не пришло, то ли моя слава запаздывала, то ли коня белого не было подо мной, но я пока так и не вернулся. Хотя ностальгия, эта верная спутница бессонных ночей и боли в сердце, живёт во мне до сих пор. Скребёт и ноет, нашёптывая по ночам о том далёком, невозвратном и сладостном времени.

Гранитную набережную Архангельска начинали строить ещё при Петре I, по ней вечерами любили гулять жители города. Среди разношёрстной толпы, где нередко слышалась чужеземная речь, было много моряков торгового флота и бравых, в красивой чёрно-белой форме, при золотых кокардах и кортиках советских морских офицеров. В те времена у любой девчонки была мечта – пройтись под ручку с флотским сверкающим молодцом на зависть подружкам.

Набережная упирается в порт, основанный Петром Великим, где последний и стоит навечно на гранитном постаменте: одна рука на эфесе шпаги, вторая опирается на трость. На голове треуголка, на ногах ботфорты, решительный взгляд устремлён на гавань. Чудилось, что сейчас он сойдёт с постамента живой, кипучий и ринется в порт – встречать иноземные корабли с товаром. Будет торговаться с купцами, расспрашивать мореходов и славить победами родное Отечество.

Порт не замирал ни на секунду, трудясь денно и нощно, буднично и привычно, обслуживая своими добрыми мозолистыми руками-кранами десятки стоящих у пирсов и ждущих своей очереди на рейде кораблей: наших и зарубежных, больших и маленьких, старых и новых, красивых и обшарпанных, со вздувшейся облупившейся краской, прокопчённых дымом, продублённых солёной морской водой, ледяным ветром и временем.

Корабли, моряки и порт были неотъемлемой частью моего детства. Из окон нашего дома было видно, как в устье реки медленно заходят усталые лесовозы, чумазые лихтеры, пропахшие рыбой траулеры, нарядные «торгаши» под вымпелами многих стран с разных континентов. Я мог часами неподвижно сидеть у окна, наблюдая гулкую портовую жизнь.

Излюбленным местом прогулок нашего детского садика был скверик около памятника Петру, где мы любили играть в догонялки. Однажды в игре я упал и разбил бровь о гранитный угол постамента. Когда поднялся, мой левый глаз ничего не видел. Бровь вместе с кожей сползла на глаз, обнажая сквозь кровавое месиво розовую лобную кость. Глянув на меня, молоденькая воспитательница Нина Павловна упала в обморок. Меня подхватил на руки проходивший мимо капитан китобоя и бегом доставил в больницу порта, где мне наложили на разбитый лоб скобки. Когда два часа спустя меня с забинтованной головой внёс к нам в квартиру отец, моя мама тоже лишилась чувств. Ох уж эти женщины! Одно слово – слабый пол.

Димка Востриков – мой друг, сосед, впоследствии одноклассник, соратник по дворовым баталиям и коллега по увлечениям – пришёл меня проведать с пачкой пластилина. Димка был четвёртым отпрыском в большой семье второго секретаря городского обкома КПСС и, естественно, жил в первом подъезде.

В те далёкие годы я носил сандалии из грубой свиной кожи на босу ногу, чёрные шаровары, сшитые моей мамой, белую рубашку, расшитую на украинский манер, с цветными кисточками на шнурках, которая тоже была сшита заботливыми мамиными руками, и коричневую вельветовую тюбетейку. Я был очень доволен своим одеянием. Мы не знали тогда и не ведали, что доживём до поры, когда джинсы из-за кордона будут стоить больше средней зарплаты. Что в определённых кругах тебя будут встречать и оценивать по лейблам известных западных марок, а если, не приведи господь, ты не являешься обладателем сиих порток, то и приглашён в следующий раз не будешь. Не думали мы и не гадали, что ремень и рубашка от Dior плюс шёлковый галстук от Armani, а брюки от Corneliani будут своеобразным пропуском, фетишем, пригласительным билетом в лучшие рестораны. И двери с табличками «Свободных мест нет» или «Столик зарезервирован» будут распахнуты услужливыми дядями-швейцарами, как будто и не было в их жизни фронтовой молодости и разрухи. Будто бы их руки никогда не сжимали автомат или баранку машины, уводя её из-под обстрела по разбитой фронтовой рокаде, а были в их жизни только мятые рубли и трёшки, пахнувшие духами от Chanel или Mitsouko. Да не оскудеет рука дающего!

Бывая летом в деревне у своих деда с бабкой, мы с братом залезали в дедовскую «Победу» – подарок от государства за самоотверженный тяжёлый крестьянский труд, – и нам казалось, что нет на свете машины лучше. И хотя концерны Mercedes, Ford, General Motors существовали и тогда, мы о них практически не знали. Они были из другой, закордонной жизни. Когда? Где? Как? Почему? Это всё стало въедаться, вгрызаться в моё сознание гораздо позже.

А может быть, даже у отрицательных явлений, таких как пресловутый «железный занавес», провозглашённый Уинстоном Черчиллем 5 марта 1946 года в своей ставшей знаменитой фултоновской речи, есть положительные стороны? Всё это наносное, не наше было там, у них, и не портило, не растлевало наши души. У нас было всё наше, а значит, самое лучшее. В этом тогда я был уверен! Нет, я не против. Надо перенимать, стремиться, учиться, догонять, перегонять, и мы это пытаемся делать – иногда получается. Редко, но даём им фору! Но как уберечь юность от тлена? Помню, как мы любили Робертино Лоретти, прекрасного итальянского певца. Как мы были обеспокоены мутацией его голоса. Письма в газеты, на радио и телевидение. А ведь в то время уже пели и Элвис Пресли, и Билл Хейли, но их «концерты-балаганы», как тогда писал журнал «Ровесник», до нас не доносились. Всё это было реальностью, пока не подоспела перестройка.