Прошло шестнадцать лет… Бывая все эти годы на Ваганьковском, мама хотела только одного: быть похороненной в одной могиле с мужем. Она утверждала, что для этого должно пройти не менее пятнадцати лет, – тогда разрешат захоронение в одну могилу. Прожила она немного дольше. Поздно вечером 1 апреля 2011 года мне позвонила Мария – женщина из Молдавии, которую я пригласил ухаживать за мамой (а ей 25 июля исполнилось 84 года). Жили они рядом с нами, на Кутузовском, в соседнем подъезде. Я просил Марию сообщать мне каждый день перед сном, какое у мамы давление и пульс. И вот в тот вечер звонит Мария и говорит, что давление в норме – 110/70, – они ложатся спать. И положила трубку. Через минуту меня что-то кольнуло: она ничего не сказала про пульс. Перезваниваю Марии и спрашиваю:

– Какой пульс у мамы?

– Сорок.

– Немедленно вызывайте скорую помощь, я бегу к вам!

Прибегаю к маме в квартиру. Мария мне сообщает, что скорую вызвала. Измеряю маме тонометром параметры – давление уже 90/60, пульс 37. После окончания Университета им. С. Торайгырова в Казахстане и защиты кандидатской я получил второе образование на факультете медико-биологических проблем в МВТУ им. Н. Э. Баумана и сейчас реально понимал: мама уходит. Как и в случае с папой, я опять молил Всевышнего, чтобы скорая приехала быстро. Она действительно домчалась оперативно, приехали две славные женщины, которые хорошо знали своё дело. Эти врачи работали не на страх, а на совесть – видно было, что клятва Гиппократа для них не пустой звук. Жаль, я не запомнил их имён. Они делали своё дело споро и без лишних слов. Подключили необходимую аппаратуру, дали кислород, установили в обе мамины руки по капельнице. Я стоял, исполняя роль штатива для капельниц. Состояние мамы ухудшалось с каждой минутой. Ей ещё и ещё делали уколы – брызги крови были уже на обоях. Аппарат, который показывал биение сердца, стоял рядом со мной, и я видел, что давление 60/30, а пульс 29… 20… 10… на мониторе пошла прямая линия, и раздался звук, который буквально резал мне уши. В это мгновение, буквально на секунду, мне в голову пришли слова из песни моего любимого барда В. Высоцкого: «И ужас режет души напополам». Именно в этот момент ужас разрезал меня напополам – я понял, что мама умерла. Но эти женщины оказались очень опытными врачами и сохраняли спокойствие. Одна из них констатировала: «Мы её теряем!» Вторая уже доставала из сумки дефибриллятор, но розетки рядом не оказалось. Мария бросилась со всех ног искать и принесла удлинитель. Всё это продолжалось минуты две. Прибор издавал истошный звук. Наконец дефибриллятор приложили к маминой груди. Разряд! Ещё разряд! Бамс – и сердце завелось, забилось. Мама открыла глаза – она пережила клиническую смерть, эти женщины продолжали над ней колдовать. Всё продолжалось более трёх часов, и в этот момент кончается кислород. Врачи сказали, что надо вызывать вторую бригаду, поскольку у них закончился не только кислород, но и препараты для инъекций. Они сами вызвали вторую скорую, которая ехала два часа. За это время у мамы случился инфаркт. Женщины продолжали бороться. Приехала новая бригада – два сонных и недовольных мужика с таким видом, как будто я их выдернул из тёплой постели, а не из кареты скорой помощи. Женщины уехали. Перед отъездом я их благодарил, мне удалось практически насильно дать им немного денег, которые они категорически не хотели брать.

Вновь приехавшие мужики (их я не могу назвать врачами), которым девочки сообщили о клинической смерти и инфаркте пациентки, вяло разматывали шнуры и неспешно устанавливали аппараты. Достали кислород, но оказалось, что у них нет ключа, чтобы отвинтить кран на баллоне и подсоединить его к маске. Я побежал к себе в подъезд. Подо мной жил мотогонщик Жека, в дверь которого я яростно забарабанил. Было пять часов утра. Получив разводной ключ у полусонного соседа, я рванул назад. Мы открыли баллон – маме сделали ещё три капельницы. Через час погрузились в скорую и поехали в больницу.

За всю эту ночь моя жена Ирина ни разу мне не позвонила и не зашла в квартиру мамы узнать о ситуации. Мама оказалась права: там, на Киевском вокзале… но об Ирине рассказ ещё впереди.

А сейчас мама лежала в скорой помощи на носилках с кислородной маской. Я устроился рядом, держа её за руку. Мама сквозь маску прошептала мне: «Сынок, папа мог бы ещё долго жить, будь тогда в скорой помощи такие девочки с аппаратурой».

С таким диагнозом – клиническая смерть и инфаркт – выживших пациентов привозят прямиком в реанимацию. От нас же эскулапы избавились, оставив в коридоре приёмного покоя больницы.

Маму поместили в восьмиместную палату. Я разбудил санитарку, простимулировал её – она застелила кровать чистым бельём и пообещала присматривать за больной. В семь утра я вернулся домой, а Ирина поехала в больницу; в восемь начинался обход врача, а в девять она отзвонилась, сказав, что маме лучше.

То, что происходило дальше, подпадает под разряд разгильдяйства, равнодушия, наплевательского отношения, но никак не врачебного профессионализма. Видимо, решили: пожила старушка – и хватит. Хотя мама была крепкой, энергичной женщиной с большой жаждой жизни. Утром она захотела есть, но вместо того, чтобы позавтракать в палате, ей сказали: «Пожалуйста». А поскольку это не реанимация, то направили в столовую. После завтрака мама потеряла сознание и там же, в столовой, упала. Её отвезли прямиком на операцию, где поставили кардиостимулятор размером с будильник, укрепив его на шее. Когда мы с женой примчались в больницу, мама лежала вся ужасно отёкшая, говорила с трудом, но старалась держаться молодцом – подбадривала меня как могла:

– Сынок, всё будет хорошо, ты только не расстраивайся.

Я усвоил урок: стоиков не сломить, они сражаются до конца.

Этим же вечером её перевели в реанимацию. Утром я уже был там с продуктами и соками. Внутрь никого, конечно, не пускали. Каждое утро в десять часов выходила заведующая реанимацией и сообщала о состоянии пациентов. Мне она сказала:

– Не привозите ничего, кроме памперсов. Состояние очень тяжёлое. Мы кормим её через зонд.

Я был бессилен как-то помочь маме – понимал, что теряю ещё одного самого близкого мне человека. Наш брак с Ириной трещал по швам, бизнес практически разрушился, впереди маячило банкротство, судебные приставы и коллекторы, словно гончие псы, шли по моему следу, и песочные часы отмеряли последние крупицы моей устроенной, благополучной жизни.

Уходил от меня второй мой самый любимый человек, а третий – моя жена – только и ждала подходящего момента, чтобы оставить меня. Как потом оказалось, только мама, пока была жива, удерживала её от этого шага. Точнее, пока была жива мама, Ира не решалась уйти от меня, дабы не подтверждать маминого мнения о себе. Жене было неудобно перед мамой, что она покидает меня в самый трудный момент моей жизни. Оказалось, что не только крысы бегут с тонущего корабля…

В один из приездов в реанимацию я дождался, когда все посетители разойдутся после сообщений врача, и, улучив момент, положил ей в блокнот две пятитысячные купюры. Строгая женщина ничего не сказала, но я возвращался домой со слабой надеждой, что она сделает всё, что в её силах, дабы улучшить ситуацию, хотя врач повторила, что положение очень тяжёлое, но сегодня маме немного лучше.

Через два дня мне нужно было срочно лететь в Париж на переговоры с партнёром, который сделал выгодное предложение. Обычно, когда я улетал, Ира звонила мне перед взлётом и желала счастливого пути, но в этот раз звонка не последовало. Когда самолёт поднялся на крейсерскую высоту, я стал усиленно молиться Господу о мамином здоровье. Сейчас, в небе, я был близок к Нему как никогда. Я просил Господа нашего, чтобы ей стало лучше и, когда я вернусь, смог бы хоть на минуту увидеть её живой.

Прилетев в Париж, я пошёл обедать со своим партнёром, и вдруг Станислав неожиданно завёл разговор о том, как неожиданно уходят из жизни родители, приведя в пример внезапную кончину своего отца. Я возмутился:

– Да что ты, я нашёл контакт в реанимации – маме обеспечат уход, всё будет нормально!

– Гарик, всегда будь готов к худшему. Всегда, в любой момент.

После переговоров мы с ним приняли на грудь. Выпили прилично, очень. Я вернулся в свой отель в два часа ночи, но спать не хотелось. Бар напротив ещё работал. Я «лакирнул» всё выпитое «Гиннессом» и в половину четвёртого утра, одетый, рухнул на кровать в своём номере почти в беспамятстве.

Когда-то давно, после первой поездки в Швейцарию, я привёз родителям очень популярную модель настольных часов: под стеклянным колпаком – циферблат, а под ним крутятся туда-сюда три шарика. И сейчас мне приснился сон: как будто кто-то прессом прижал их сверху и они превратились в лепёшку, в блин. Я проснулся и, хотя спал всего полтора часа и был ещё под градусом, но понял, что мамы нет, что она умерла. Буквально через пять минут, когда я ещё сидел в кровати, обливаясь по́том от ужаса, позвонила жена:

– Срочно вылетай. Мама скончалась. Я подготовила всё для её погребения.

Оказывается, Ирина позвонила Станиславу и попросила подготовить меня. Перед моим вылетом в Париж ей сообщили из реанимации, что мама умерла, поэтому она не позвонила мне, как обычно, перед взлётом. Я рванул в аэропорт Шарль де Голль и вылетел в Москву. Маму увидел уже в гробу. Она покинула этот мир три дня назад. С немногочисленными родственниками мы повезли покойную в крематорий. Мама лежала в гробу как живая – над ней хорошо поработали. Отёк спал, она была всё ещё красива в этот скорбный час – седая и неприступная. Только один штрих говорил о её тяжёлых последних днях перед уходом: вмятину от катетера в уголке губ, через которую её кормили, скрыть не удалось. Я поцеловал маму в последний раз, и гроб под траурную музыку медленно въехал в бушующее пламя, которое, словно вулкан, поглотило его, и шторки задёрнулись.

Когда не стало мамы, моя жизнь покатилась под откос, как оторвавшееся от повозки колесо, набирая обороты, пока всё не стало разваливаться.

Дорогой читатель, я не сказал тебе самого главного. Перед вылетом, когда я сидел в аэропорту Шарль де Голль и ждал объявления на посадку, меня трясло, я не мог найти себе места и на последние гроши взял бокал пива. Я сидел на стуле в огромном, с высоким потолком, стеклянном зале ожидания, ещё не отошедший от вчерашней пьянки, с бокалом в руке, и вдруг что-то торкнуло меня, какой-то голос свыше мне говорит: «Сними себя. Сделай фото». Я не мог понять: зачем и почему? У меня были «отменные» мешки под глазами, опухшее лицо и взлохмаченные волосы, но всё же я достал свой телефон – последнюю в то время модель BlackBerry – и сделал три снимка. Возвратившись домой, простившись с мамой, положив урну с её прахом, на которой были изображены два ангелочка, в землю под стелой, установленной на папиной могиле, я решил освободить память в телефоне и скачать многочисленные фото на компьютер. Каково же было моё удивление, когда перекачались все фото, кроме трёх из аэропорта Шарль де Голль! Я пытался снова и снова. Безрезультатно. Обратился к специалистам, ходил по фотоателье и просил скачать эти фотографии на компьютер. Бесполезно. Эти фото остались в телефоне навсегда.

Прошло много лет. Все другие фото исчезли, а эти три – нет. Я храню этот телефон как зеницу ока. Уверен, что именно в этот момент мамина душа прилетала попрощаться со мной, – именно из-за этого в моём телефоне остались навечно эти фото, как последнее прощание с ангелом, хранившим меня…

Вот так ушли из жизни мои самые близкие и самые любимые люди, и жизнь моя изменилась практически на 180 градусов. Бизнес развалился, как и личная жизнь, неподъёмные долги вынудили меня эмигрировать. Об этом вы прочтёте в моей книге ниже.

А пока я уверен, что души моих родителей, моих ангелов-хранителей живут на небесах, и когда на моём пути предстоит какое-то нехорошее событие, препятствие или угроза, мне всегда снятся мои родители. Если меня ждёт серьёзное испытание, то они мне снятся оба, иногда я их даже обнимаю. Они таким образом предупреждают меня, что судьба готовится нанести мне удар, морально готовят меня: «Сынок, будь готов, в ближайшее время тебя ждут испытания. Будь же стоиком – таким же стоиком, какими были мы, твои родители. Мы тебя горячо любили, и ты нас горячо любил. Мы хотим сейчас тобой гордиться. Будь сильным».

И я стараюсь быть сильным, продолжателем своих родителей и гордо нести это слово – «Семья». Наша семья была как монолит, про которые можно писать великие романы, но я написал только одну главу.

Я осиротел.