Глава 9
Испытание судьбой

Наши встречи с моей любимой девочкой продолжались, несмотря на то что и мои родители, и её были категорически против. Да, мы явно были не пара: она из простой семьи, где родители звёзд с неба не хватали. Мои же предки были людьми интеллигентными, образованными: мама – детский зубной врач, а отец, окончив два вуза и Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Ленинграде, был направлен на госслужбу в Архангельск, а затем, когда стали поднимать казахстанскую целину, – в одну из областей Республики, где добился серьёзных успехов, был награждён орденами и медалями. Он вошёл в состав городского бюро обкома партии, был избран депутатом местного законодательного собрания. Но меня мнения обеих семей не волновали абсолютно. Я твёрдо решил жениться на Вехе. Тогда я ещё не умел различать любовь и страсть. Это был мой первый серьёзный опыт общения с противоположным полом. А несерьёзный был всего один раз, с поварихой нашего стройотряда. Веху я желал 24 часа в сутки. В вопросах секса, несмотря на молодость, она была намного опытнее меня. Плюс её бешеный темперамент и раскованность в плотских утехах. Да и моя кровь казачьих предков с Дона тоже давала о себе знать.

Но человек предполагает, а судьба располагает. С этим мне пришлось столкнуться уже через два года. И жизнь сделала крутой вираж, вжимая меня в воображаемое кресло своими перегрузками.

После четвёртого курса нас направили на преддипломную практику на Павлодарскую ТЭЦ-3 в Казахстане. Жили мы с ребятами в общаге недалеко от станции. Днём ходили по цехам, изучали работу оборудования под присмотром наставников. Вечером пили вино и играли в преферанс. Расписывали обычно «пулечку» под названием «Ленинградка».

В один из дней на ТЭЦ случился аврал. Котёл № 3 пошёл на аварийный останов. Как полагается в таких случаях, сработала защита: подорвались БРОУ ^[1] и РОУ ^[2], выбрасывая в атмосферу сотни тонн пара с температурой 560 °C и давлением 140 атм. Грохот был слышен за 20 км от станции. ТЭЦ-3 резко сбросила электрическую и тепловую нагрузку. Без электричества остались ряд предприятий города и часть жилого сектора. Поскольку было начало лета и большинство работяг станции находились в отпусках, то в помощь аварийной бригаде, примчавшейся из города, кинули и нас.

Чтобы было ясно, что представляет из себя котёл БКЗ-420–140 Барнаульского котельного завода, поясню. Это стальная конструкция высотой 49 м, что сопоставимо с высотой хорошей жилой многоэтажки. По высоте и по периметру топки внутри, плотно одна к одной, уложены трубы, по которым циркулирует вода. Вода подогревается шестью форсунками, по которым турбулентно, под давлением вдувается угольная пыль или мазут. Вода нагревается и постепенно, по мере нагрева поднимается в барабан, который находится на самой высокой отметке котла, где превращается в пар, который затем перегревается там до 560 °C при давлении 150 атм. Толщина стенок барабана котла из высокопрочной высоколегированной стали 16 ГНМ доходит до 12 см. Когда мы поднялись по лестнице на последнюю отметку в 42 метра, то были мокрые – хоть выжимай. Согласно технике безопасности, мы были экипированы в каски с шерстяными подшлемниками, фуфайки, ватные брюки, кирзовые сапоги и двойные рабочие перчатки. Всё это должно было как-то уберечь нас от высоких температур. На последней отметке котла температура снаружи доходила до 45 градусов. Но это были цветочки. Нам предстояло работать внутри барабана котла, который нормально должен остывать трое суток. Но был аврал. Котёл простоял только сутки, и нам предстояло в него забраться. По нормам всё той же техники безопасности было положено находиться в барабане котла 15 минут, причём не при температуре 65 градусов, как сейчас, а гораздо меньшей, затем 30 мин отдыхать снаружи.

Когда мы туда залезли, то сначала не могли дышать, кружилась голова, пот стекал по ногам в сапоги и доходил в них почти до щиколоток. Мы решили, что если через 15 минут выберемся отсюда, то никакая сила не сможет нас загнать туда обратно. С пацанами мы договорились: сколько сможем продержаться внутри, столько и будем работать. Молодое – оно, как правило, бесшабашное и бездумное. Мы выдержали час с четвертью. Нас доставали наружу практически в полубессознательном состоянии под маты мастера аварийной бригады, который отвлёкся и не проконтролировал наши действия. Спуск с отметки 42 метра по металлической лестнице, напоминающей корабельный трап, происходил с черепашьей скоростью. По мере спуска нас начало морозить, т. к. перепад температур за столь короткое время оказался значительным. Мы дотелепались до душевой с единственным желанием немедленно встать под горячий душ. Но увы, мы забыли про аварию. Да и рабочая смена ещё не закончилась. Из кранов бодро шла только холодная вода. Ребята мыться не стали, посидели, пришли в себя и, обтеревшись полотенцами, двинули в общагу. Перед уходом мой одногруппник Валера Садовников сказал:

– Не будь идиотом! Не лезь под холодную.

А Саня Шилов просто покрутил пальцем у виска. Но я же был понтарь и спортсмен в одном лице. А понты всегда идут впереди рассудка. Я встал под холодные струи и ощутил, что меня как будто окатили кипятком. Меня обожгло. Но это был холод. Сердце прыгнуло куда-то в затылок. Быстро намылившись и ополоснувшись, я принялся энергично растираться полотенцем. Это было обычное в то время маленькое белое вафельное полотенце. И никакой махры. Я наскоро оделся, но меня продолжало колотить. Добравшись до общаги, я увидел: пацаны купили пол-литра беленькой.

– Гарик, прими. – Валера протянул мне половину гранёного стакана водки с перцем. Я мгновенно его «хряпнул» и тут же попросил ещё вдогонку. Стало немного лучше, но ночью поднялась температура, начался жар. Я догнался аспирином, но меня колотило. Кто-то из ребят позвонил Вехе, и она примчалась через два часа с кучей каких-то таблеток, мазей, растираний и горчичников, проявив себя как настоящая боевая подруга. Уже от одного её вида мне стало лучше. Она спала со мной на односпальной кровати в нашей общей комнате, не стесняясь ребят. Пыталась как могла ободрить, согреть и вылечить меня. Я медленно пошёл на поправку. Через неделю она вынуждена была уехать.

У меня оказался сильный организм. И мне показалось, что я оклемался. Как выяснилось позже, это только показалось. Страшная болезнь затаилась в моих лёгких, как бомба с часовым механизмом. Таймер сработал, и начался обратный отсчёт.

Мы вернулись по домам, началась учёба, и через три месяца взялись за дипломный проект. Я начал чувствовать недомогание, слабость, всё время потел. Не мог стоять дома перед кульманом и чертить схемы и чертежи диплома. Ноги меня не держали. Я ставил стул, становился на него на колени и работал, обливаясь по́том, как будто всё ещё находился в том жарком барабане котла на отметке 42 метра. Мама это заметила. От любящих мам вообще что-либо трудно скрыть. Особенно когда ты единственный и ненаглядный сынуля. Мама начала таскать меня по врачам. Она была лучшим детским стоматологом города, знала всю местную врачебную элиту, и её все знали и уважали. Никаких УЗИ и КТ в провинциальном республиканском городке тогда не было и в помине. Высшее достижение местной медицины – анализ крови и рентген. Грешили на сердце. Но мама им не верила – и оказалась права. Как проморгали очаги в лёгких, одному Богу известно.

Я был успешным студентом, защищал честь вуза на спортивных соревнованиях. У преподов был в фаворе. Настал день защиты диплома. Я стоял перед комиссией, позади меня развешены мои восемь ватманских листов диплома, вымученных мною. Головокружение. Лица преподавателей уже расплывались у меня перед глазами. Преподы были в недоумении. Я стоял мокрый с головы до пят. Ноги меня не держали. И прекрасно выполненный диплом я с трудом защитил на хлипкую троечку. Комиссия была разочарована. Они не могли понять, что произошло с их любимчиком, которого они знали как умного и успешного студента. Еле дотащившись домой, я увидел побелевшие лица родителей. Последние анализы крови и сделанный накануне рентген показали: двусторонний туберкулёз лёгких. В левом лёгком каверна, в правом – туберкулома. Это прозвучало как приговор военного трибунала. В те далёкие годы с таким диагнозом вылечивались, а значит, и выживало не более 20 % заболевших.

Я рухнул на стул…