Часть первая: Подготовка

Бостон, штат Массачусетс

Начало июня, 2005 год.

1.

Конец учебного года – время, когда студенты по всему миру задумываются о предстоящем лете. Пик этих размышлений обычно наступает во время последнего экзамена, когда, сидя в аудитории и покусывая кончик карандаша, уставший взгляд скользит по листу с вопросами, а надежда на высокую оценку постепенно угасает.

Мелинда Мерцер не была исключением. В этот момент она полностью соответствовала описанному образу. К экзамену по биологии она не готовилась, а потому и не рассчитывала отвечать самостоятельно. Зачем? Вокруг всегда находились представители сильного пола, готовые прийти на помощь.

Справа от неё сидел "ботаник" Холлс, слева – симпатичный, но занудливый Фостер, а прямо перед ней – всегда готовый помочь Майк Доннахью. В отличие от первых двух, Майк не блистал академическими успехами. Единственное, что он делал на "отлично" – играл в бейсбол. На "хорошо" ему давались вечеринки, подкаты к девушкам и умение "поставить на место любого зазнайку".

О слабых сторонах Майка Мелинда не знала, если не считать его равнодушия к учёбе. Не то чтобы он был глуп (скорее наоборот), просто со школы привык, что от него не ждут интеллектуальных подвигов. Чтобы получить высокую оценку, ему достаточно было привести университетскую команду к победе – что он и делал с завидной регулярностью.

Благодаря Майку медицинский университет Бостона третий год подряд удерживал лидерство среди вузов Новой Англии по бейсболу. А центральный корпус с факультетом психологии считался самым "спортивным" во всём университете. Всё это делало Майка настоящей звездой в глазах большинства студентов.

Однако у Майка были конкуренты. Главным из них считался Уолтер Кэмпбелл – обладавший всеми достоинствами Доннахью, но при этом бывший круглым отличником без тени занудства. Учившийся на хирурга в западном крыле университета, Уолтер год назад встречался с Мелиндой, и их отношения, по её мнению, уже приближались к свадьбе. Но неожиданно он сам объявил о разрыве – беспрецедентный случай для Мелинды, привыкшей диктовать условия и всегда первой бросать своих парней.

Этот удар по самолюбию оказался для неё неожиданным. Дочь табачного магната, обладательница небесного самомнения, Мелинда впервые почувствовала себя слабым звеном. Возможно, именно это заставило её по-настоящему влюбиться в Уолтера и тайно надеяться на возобновление отношений.

Жизненная философия Мелинды была проста – брать от жизни всё, а чаще даже больше. Учёба интересовала её не больше, чем проблемы стран третьего мира, но отец – Эдвард Лоренс Мерцер, контролировавший табачную империю, – настаивал на образовании. Впрочем, студенческая жизнь имела свои плюсы: бесконечная череда вечеринок, приятные знакомства и хоть какая-то видимость отношений с отцом, которые никак не складывались сами по себе, а вместе с этим – новая машина по первому капризу и неиссякаемы баланс на кредитках.

Роскошь была для Мелинды необходимостью, как воздух: дизайнерские наряды, спорткары, пластические операции (то коррекция носа, то увеличение груди), пятизвёздочные отели. И конечно, бесплатные сигареты – корпорация покрывала все расходы.

В это время лектор по анатомии – грузный мужчина с угольно-чёрными волосами и совершенно седой бородой (что давало студентам неисчерпаемый материал для шуток о красках для волос) – барабанил ручкой по столу, с полуулыбкой наблюдая за аудиторией.

Мелинде было не до лектора. Её мысли витали далеко за пределами аудитории и этого экзамена. На то, чтобы механически отметить правильные ответы, хватило бы и пяти минут. Да и за неё это могли сделать либо Фостер, либо Холлс.

Обычные развлечения – шопинг в бутиках и салонах красоты, где она легко оставляла по десять тысяч за раз, – успели наскучить. В такие моменты она садилась за руль своего "скакуна" (в этом сезоне – красного "Мазерати") и мчалась по ночному городу, вжимая педаль газа в пол. Частые визиты в полицейский участок заканчивались унизительными вызовами отца, после чего между ними на неделю воцарялась ледяная тишина.

"Вопрос №5: Отдел мозга, отвечающий за интеграцию сложных адаптивных реакций организма. Варианты: A – диэнцефалон; B – таламус; C – гипоталамус; D – мозжечок".

– Полный бред… – прошептала Мелинда.

Холлс оторвался от своего листа. Увидев её взгляд, он нервно улыбнулся и тут же опустил глаза. "Определённо всё ещё девственник", – мелькнуло у неё в голове.

"Пора действовать…"

Мелинда грациозно склонилась влево, подчёркивая изгибы фигуры. Холлс снова отвлёкся, и его карандаш замер над последним вопросом.

"Чёрт, как его там… Питер?"

– Паркер, – нежно произнесла она. – Ты уже решил свои задачи?

– Э-э-э, я могу помочь? – его улыбка стала шире, обнажив неровные верхние зубы.

– Было бы чудесно. – Её пальцы небрежно коснулись его колена.

– Может… после экзамена куда-нибудь сходим? – выдавил он.

В этот момент Майк Доннахью развернулся и шлёпнул перед Мелиндой листок с ответами, бросив Холлсу:

– Расслабься, ботан.

Мелинда криво улыбнулась Холлсу:

– Прости, Патрик, но тебя только что обыграли. Уверена, тебе не в первой проигрывать. – Она отодвинулась и принялась заполнять тест, уже не глядя в его сторону.

Мелинду часто посещала мысль, что мир к ней несправедлив. Все видели в ней лишь избалованную дочь миллиардера, высокомерную принцессу, снисходительно одаряющую окружающих своим вниманием, когда ей это нужно, и безжалостно уничтожающую тех, кто осмелится встать у неё на пути. Из-за этого у неё почти не было подруг – одни боялись её, другие ненавидели, а большинство испытывали и то, и другое одновременно.

Мужское внимание было иным. Парни всего университета – не только с психфака – мечтали заполучить её: красивое лицо, идеальную фигуру и, конечно, деньги отца. Она прекрасно знала, что для большинства из них эти мечты так и останутся фантазиями – слишком уж они были заурядны, глупы или бедны (разъезжали на потрёпанных "Фордах" родителей). Это всеобщее вожделение льстило ей, порой доводя до состояния, близкого к эйфории.

Майк не был исключением. С момента её расставания с Уолтером он не раз добивался её внимания – и получал своё. Ирония судьбы: эти двое могли бы быть злейшими врагами, если бы не были лучшими друзьями.

Закончив тест, Мелинда отложила карандаш и окинула аудиторию взглядом. Одни продолжали царапать карандашом на листках, другие отчаянно пытались что-то списать, третьи, как она, просто считали минуты до звонка.

Главной причиной разрыва с Уолтером Мелинда считала Сьюзен Робертс – второкурсницу с хирургического факультета. Они встречались всего полгода, но Мелл была уверена: их роман начался ещё тогда, когда Уолтер был с ней. И теперь во всём Бостоне не было для Мелинды человека ненавистнее, чем эта Робертс.

Зазвенел звонок. Лектор потребовал сдать работы, и аудитория быстро опустела.

Мелл машинально положила тест на стопку с другими работами, продолжая анализировать свою жизнь, будто находясь в неком подобии транса. Она даже не заметила Майка, который пытался привлечь её внимание, напоминая о предстоящем матче между командами центрального и восточного крыльев университета.

– Надеюсь, ты будешь болеть за меня! – его голос донёсся до неё уже когда она выходила из аудитории. Ответа не последовало. Майк лишь криво усмехнулся и направился сдавать свою работу.

2.

После последнего экзамена студенты разбегались кто куда: большинство шумной толпой направлялись в ближайший бар отмечать; немногие, вроде Сьюзен Робертс с хирургического факультета, предпочитали тишину и отдых от переутомления; такие как Майк Доннахью спешили на бейсбольное поле готовиться к матчу; перфекционистки, как Мэри Рирдон, начинали каникулы с тщательной уборки комнат; а Мелинда Мерцер неохотно отвечала на вопросы отца за обедом в дорогом ресторане.

Тем временем в университетской радиостудии Джим Роквелл, почти целуя микрофон, вещал на весь кампус:

– Сегодня слишком прекрасный день, чтобы сидеть дома! – его голос звучал слащаво-игриво. – Мою студию просто заливает солнечный свет. Мама мия! Кому вообще могло прийти в голову тратить такой божественный день на сдачу экзаменов?

За звуконепроницаемым стеклом Альберт Финчер, звукорежиссер, преувеличенно артикулируя, беззвучно произнес слово "декан" и провел пальцем по горлу в угрожающем жесте.

Джим лишь усмехнулся в ответ и продолжил свою пламенную речь:

– Тем, кто все же решил потратить этот день на учебу (признаюсь, и я грешен), спешу сообщить – ровно в полдень на главном стадионе состоится бейсбольный матч между лидером – центральным крылом и вечным аутсайдером – восточным. Не спешите морщить нос! Да, восточное крыло традиционно проигрывает, но… – Джим сделал драматическую паузу, – по секрету от тренера Мортинсона: сегодняшний матч может всех удивить. В команде появился новый игрок, на которого возлагают большие надежды.

За окном студии было солнечно. Дуб шелестел зеленой листвой. Небо было синим и бездонным, отчего солнце сияло белым алмазом. Но Джим всего этого не видел. Он был полностью поглощён своей работой, заменяющей заодно хобби.

Роквелл театрально понизил голос:

– Я провел собственное расследование об этом загадочном новичке… и знаете, что выяснил? – Еще более театральная пауза. – Правильно, ничего! Парень – настоящий затворник. Может, он аскет? – Джим скривился, уставившись в потолок. – Лично я сомневаюсь, что этот "феномен" отличит биту от мяча. Тренер Мортинсон, мне остается только посочувствовать вам! Ха-ха-ха!

На стекле появился листок, который держала раздраженная Джоанна Престон, шеф-редактор: "Хватит болтовни. Давай музыку". Джим деланно кивнул, показав "окей". Джоанна в ответ погрозила кулаком – она-то знала, что Джим всегда соглашается, а потом делает по-своему.

– Может, я ошибаюсь, и мы увидим современную версию битвы Давида с Голиафом, – продолжил он, – но в эпоху нефтяных кризисов и террористических угроз как-то не верится в чудеса. Поэтому просто насладимся мастерской игрой центральных – особенно моего приятеля Майка Доннахью! Ради него стоит отложить даже самые приятные занятия – будь то выпивка, травка или секс – и прийти поболеть. Ну а кто не сможет – не беда: включайте наше радио! Через час я отправляюсь на стадион, где для меня уже готово особое место, а потому мой трёп на всё время игры не будет перебивать музыкальные аккорды.

За стеклом Джоанна Престон буквально пылала от ярости после шутки Джима про «травку и секс», но все её проклятия терялись в звуконепроницаемой перегородке. Её нежные губы, обычно такие соблазнительные, сейчас искажались в немой гримасе гнева.

– Тем же, кому неинтересен бейсбол, – продолжал Джим с обаятельной улыбкой, – могу посоветовать романтическую прогулку, кино или ужин в ресторане. Хотя, – сделал драматическую паузу, – настоящий американец просто обязан боготворить эту игру! Но если уж совсем невмоготу, – голос его стал медовым, – хотя бы не валяйтесь перед телевизором. Включите наше радио – здесь вас ждет отличная компания и лучшие хиты сезона. И специально для моей дорогой подруги Джоанны Престон – композиция от Evanescence!

Он запустил трек, снял наушники и устремил на разъяренную Джоанну, взгляд невинного ребенка. Внешне он был всё тот же жизнерадостный Джим Роквелл, душа компании, человек, умеющий рассмешить даже на похоронах. Его образ "вечного заводилы" стал настолько естественным, что даже он сам поверил в эту маску. Днём.

Но ночью, особенно в часы бессонницы, маска спадала. Тогда в глубинах сознания просыпался другой Джим – испуганный мальчик, призраки прошлого которого были слишком страшны, чтобы быть правдой. Научный рационализм подсказывал: это всего лишь плод больного воображения, доставшийся в наследство от отца.

Он научился запирать эти воспоминания в самый дальний угол сознания, превратив их в слабый, подконтрольный голосок. Но по ночам дверь в этот черный чулан иногда приоткрывалась, и тогда Джим видел его – бледного мальчика с мокрыми от слёз глазами, застывшего в немом ужасе перед тенями прошлого.

Дверь студии распахнулась с такой силой, что стеклянная перегородка задрожала. На пороге стояла Джоанна, её карие глаза пылали гневом, а пальцы судорожно сжимали край дверного косяка.

– Ты… – начала она, но Джим мгновенно перехватил инициативу.

– Привет, солнышко! – Он приподнялся в кресле, устремив на неё свою фирменную "обаятельную" ухмылку. – Надеюсь, ты пришла спросить, не хочу ли я чего-нибудь освежающего? Ответ – да! Трижды да! Со льдом, который будет мелодично позвякивать в стакане. – В завершение он захлопал глазками, из-за чего у Джоанны свело скулы.

– Ты законченный придурок, Джим. Ты это знаешь?

– Конечно знаю, – легко согласился он, – ты же не устаёшь мне об этом напоминать. Каждый божий день. Как мантру.

– И всё равно продолжаешь делать по-своему! – Её голос дрожал от сдерживаемой ярости.

Джим театрально развёл руками:

– В чём, собственно, претензия? – Он украдкой взглянул на таймер: до конца трека оставалось чуть больше минуты.

– "Бостон-Джой ФМ" – мой проект, – сквозь зубы произнесла Джоанна. – Мы договорились: никаких упоминаний о наркотиках, сексе и прочей пошлятине. И уж тем более – мата в эфире!

– Когда я последний раз матерился в прямом эфире? – возмутился Джим, при этом его взгляд невольно скользнул по её фигуре. Синяя кофточка с декольте, открывающим соблазнительный изгиб груди… Джоанна действительно была хороша – невысокая (метр шестьдесят с кепкой), но с такими чертами лица, что Джим готов был часами любоваться её гневными вспышками. Его несколько неудачных попыток пригласить её на свидание только подогревали интерес.

– Я сказала это к примеру! – фыркнула она. – Но ты постоянно нарушаешь правила, а отвечаю перед администрацией университета я, а не ты! Уже не говоря о музыке…

– А что не так с музыкой? – Джим нарочито невинно поднял брови.

– Из-за твоей бесконечной болтовни её звучит слишком мало!

– Мои слушатели никогда не жаловались на мой "длинный язык", – парировал он, намеренно делая ударение на последних словах.

– А мои – жаловались! – выпалила Джоанна, скрестив руки на груди.

Джим откинулся в кресле, демонстративно подняв одну бровь:

– Назови хоть одного. Хоть единственного.

Джоанна замерла на месте, её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Губы дрожали от ярости, но слова застревали в горле. В глазах читалось бессильное бешенство – она знала, что проиграла этот раунд.

– Неважно, – сквозь зубы выдавила она наконец. Каждое слово давалось с усилием. – Я! Хочу! Больше! Музыки!!

– Кстати, о музыке… – Джим с театральным спокойствием развернул кресло к пульту. Его пальцы легко скользнули по регуляторам, пока он надевал наушники. В последний момент перед тем, как перекрыть финальные аккорды "Bring Me To Life", он бросил Джоанне победоносный взгляд.

Она стояла ещё мгновение, её карие глаза метали молнии. Затем резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стеклянные перегородки.

Джим глубоко вдохнул, наслаждаясь моментом, и наклонился к микрофону:

– Ну вот и завершились эти мучительно долгие четыре с лишним минуты, друзья! – его голос снова зазвучал в эфире, игривый и бодрый. – Мы возвращаемся к обсуждению самых горячих тем этого лета. Надеюсь, вы все уже определились с планами на сезон – лично я свой отпуск распланировал ещё зимой…

3.

Сьюзен Робертс полулежала на диване, одетая в облегающие светло-синие джинсы и топ, обнажавший ровный загорелый живот. На экране мерцал какой-то фильм, но она не помнила ни названия, ни сюжета – её мысли крутились вокруг завершения учебного года. Второй курс оказался самым сложным за всё время обучения. Особенно запомнились практические занятия по анатомии.

Прошло уже две недели с того дня, как она впервые стояла перед металлическим столом для вскрытий, но образ того женского тела до сих пор преследовал её. Белая комната с кафельными стенами, холодный линолеум, шесть столов с белыми простынями, скрывавшими то, что когда-то было людьми…

Миссис Луиза Борвиц, их руководитель практики – худая женщина с пронзительным взглядом и острым носом – быстро перемещалась между столами, проверяя работу студентов. Первое вскрытие она провела сама, демонстрируя уверенные, точные движения. Теперь очередь была за ними.

"Помните," – говорила Борвиц своим металлическим голосом, – "дрожащая рука сегодня – это всего лишь плохая оценка. Дрожащая рука завтра – это чья-то жизнь. Решите сейчас: достойны ли вы стать врачами?"

Сьюзен скользнула взглядом по скрытым простынями очертаниям. Из-под белой ткани выглядывали только бледные пятки – наименее интимная часть тела после смерти. Мысль о том, кто из них достанется именно ей, вызвала ком в горле. Внезапно нахлынувшее чувство вины и отвращения к себе удивило её – Сьюзен никогда не считала себя особо религиозной. Детские молитвы перед сном давно канули в лету вместе с подростковыми годами. Но сейчас, в этот момент, что-то глубоко внутри протестовало против того, что ей предстояло сделать. Словно она готовилась стать не врачом, чей долг – спасение человеческих жизней, а маньяком, набивающим руку на жертвах другого душегуба.

Парни из её группы нервно перебрасывались похабными шутками, пытаясь заглушить страх перед предстоящим. Их громкий, неуместный смех гулко разносился по холодному залу.

– Тишина! – резко оборвала их Борвиц. Словно разгневанный буревестник, она пронеслась между столами, срывая простыни одним резким движением. Под ними оказались три мужчины и три женщины. Пятеро – в возрасте за пятьдесят, и лишь одно тело принадлежало молодой девушке.

– Ого, нам повезло с "принцессой"! – фыркнул один из парней, вызывая одобрительный хохот остальных.

– Хватит идиотских реплик! – Борвиц повернулась к Сьюзен, единственной девушке в группе. – Робертс! Третий стол. Шелби – пятый! Гиммер – первый! Стивенс…

Сердце Сьюзен под белым халатом бешено заколотилось. Ладони стали влажными, во рту появился металлический привкус. В голове пульсировала одна мысль: "Я знала… я знала… я знала…". Да, молодая девушка досталось именно ей. Сравнения себя с маньяком стали ещё более точными.

– Мисс Робертс, вы собираетесь подойти или предпочитаете работать телепатически? – голос Борвиц скрепел, как кончик ножа по стеклу.

Молча натянув маску, Сьюзен подошла к столу. Как сейчас не хватало Уолтера с его спокойной уверенностью…

Внезапно раздался возглас Борвиц:

– Гиммер!!! – Её лицо побагровело. – Положи инструменты! Никто не прикасается ни к чему без моего разрешения! Минус балл! Повторишь – можешь забыть о медицинской карьере!

– Миссис Борвиц? – тут же встрял Стивенс.

– Что ещё?! – сквозь зубы процедила преподавательница.

Стивенс ехидно ухмыльнулся, поправляя перчатки: