Стороннему наблюдателю могло показаться, что встретились два человека, один из которых подобострастно и низко кланяется другому. С третьей попытки, придерживая берет рукой, мужчина прикурил, а Эдди с благодушным видом и смеющимися глазами, сказал:

–Достаточно, достаточно, дружище. Благодарю вас. Я принимаю ваши знаки уважения к гостю всероссийской здравницы. Никогда ещё меня так помпезно не встречали. Не суетитесь, пожалуйста, служенье муз не терпит суеты.

Незнакомец с покрасневшим от тяжкой работы лицом, уставился на своего благодетеля рыскающим тревожным взглядом. Он жадно курил, лихорадочно соображая, удастся ли ему разжиться хотя бы небольшой суммой: похмелье было ужасным, денег не было, а у вино-водочного магазина до сих пор не было видно ни одного «коллеги». Слабая надежда тлела в измученном мозгу выпивохи: возможный благодетель не прогнал его, он улыбался, не грубил и даже не отказал в куреве.

Человечек лихорадочно пытался придумывать подходящий стихотворный текст, чтобы выклянчить денег, – это был его метод, – но муза, отравленная вчерашним коктейлем из бормотухи, одеколона «Цитрон» и самогона под консервы «Бычки в томате», обиженно молчала.

Эдди же, улыбаясь, закурил и панибратски хлопнул его по плечу.

– Чёрт возьми! Приятно встретить в губернском городке ценителя тонкой поэзии. В наше суровое время, когда люди скопом кинулись в объятья беспощадной Мамоне, это большая редкость. Теперь доминирует проза жизни, причём без знаков препинания и с орфографическими ошибками. Замечательно сказал поэт: «Горька судьба поэтов всех племён, тяжеле всех судьба казнит Россию».

Незнакомец оживился. Заморгал ресницами и брякнул совсем не к месту:

– Был честный фермер мой отец

Он не имел достатка, но от наследников своих…

… он требовал порядка, – закончил за него Эдди скучным голосом.

Выпивоха сконфуженно замолчал. Капилляры на щеках из лиловых стали красными. «Опростоволосился. Не даст! Ничего не даст, – болезненно отстучал телетайп в истерзанном похмельем мозгу, – осрамился!».

– Дорогой мой, – Эдди отбросил в урну окурок. – Я сам в душе немного поэт. Страдал и знавал жизненные трудности, хотя не скрою от вас, мой друг, были в моей жизни и невероятно приятные события. Фортуна частенько была ко мне благосклонна, но и нередко коварно поворачивалась ко мне спиной. Кому, как не нам с вами знать, что именно в такие моменты мы замечаем какая у неё чудесная фигура. Что-то мне подсказывает, уважаемый, что у вас сейчас именно тот случай, когда ветреная фортуна отвернулась от вас. Но это, мой друг, проходит, всё проходит в этом мире, как говорил библейский мудрец. Что ж, учитывая бедность вашего несчастного отца фермера, который не оставил вам наследства, я вам дам тридцать… нет, пятьдесят рублей. О, только не нужно благодарностей!

Поэт заморгал глазами и вытянулся, как рядовой перед генералом, пытаясь изобразить на лице умилённую преданность.

– Хотя, – с раздумчивым видом Эдди щёлкнул пальцами, – поскольку несомненным достоинством рыночных отношений является справедливая оплата труда, не унижающая честь и достоинство человека труда, давайте вступим в эти отношения. Каждый труд должен достойно оплачиваться, в том числе и работника тротуарного фронта с поэтическим уклоном. Эк, я сказанул: почти по Ильфо-Петровски. Я возьму у вас интервью. За каждый вразумительный ответ плачу сто рублей, оплата сразу после интервью наличными. Вас устроит такой вариант?

Поэт икнул и так сильно кивнул головой, что берет опять свалился с головы. Он поднял его, с болезненным видом схватившись за поясницу, и уставился на благодетеля.

– Вопрос первый, – улыбнулся Эдди, – скажите, курорты всё ещё принадлежат народу? Или их уже прибрал к рукам какой-нибудь нувориш со скучной фамилией Абдул Обстул Носом-бей из славного города Усть-Константинополя? Хотя, оценивая, м-мм, тяжёлое материальное положение первого встреченного мною здесь человека, вполне можно предположить, что жестокое проникновение железной пяты капитала здесь уже ощущается. Но, неужели, неужели, мы, батенька, так быстро отказались от социалистических ценностей, куда девалась наша, так сказать, советская гордость – смотреть на буржуев свысока?

Муза спустилась с небес к незнакомцу. Мысль о гонораре, пробила закупоренные сосуды мозга, и Эдди получил достойный ответ:

– Всегда народ к смятенью тайно склонен. Так борзый конь грызёт свои бразды…

– Неужели, снова подполье, будем брать почту, телеграф, телефон, мосты и вокзалы? Не набивайте себе цену – это поэтический рэкет! – с фальшивым возмущением воскликнул Эдди, – Мы не договаривались на ответы в стихотворной форме. Хотя… валяйте, если вам так удобнее, но оплата от этого не вырастет, учтите это и не изнуряйте себя, пожалуйста. Вопрос второй: имеется ли в вашем городе барахолка, толкучка или большой рынок? Втянулся ли уже ваш город в рыночные отношения?

Поэт думал мгновенье. Предчувствие скорого гонорара подстёгивало его, муза-собутыльница судорожно обнимала его продрогшие плечи:

– Ситцы есть у нас богатые

Есть миткаль, кумач и плис.

Есть у нас мыла пахучие —

По две гривны за кусок…

– Чёрт возьми! Никакого разнообразия! – возмущённо сказал Эдди, сдерживая смех, – Один ассортимент по всей стране! Но мыло по две гривны – это, пожалуй, недорого. Ну, а маркитанты, негоцианты ваши жируют? Уже открыли публичный дом, казино, ездят на роскошных иномарках, работают коммерческие банки, ходит в обращении зелёная валюта, открыта биржа труда, горят в ночное время милые красные фонари, в город идут иностранные инвестиции, можно получить кредиты под соблазнительный процент, появились долларовые миллионеры?

Привокзальный менестрель наморщил лоб, ища подходящие строки. Лицо его оживилось, капилляры стали лиловыми, и он радостно, оттого что сам понял, что его ответ к месту, изрёк:

– О, если б из могилы

Прийти я мог, сторожевою тенью

Сидеть на сундуке и от живых

Сокровища мои хранить, как ныне!

Благосклонно улыбаясь, Эдди кивнул головой

– О, да. Это классика. Лучше про скопидомов не скажешь. Но это не секрет. Все торгаши и ростовщики скопидомы, полнейшие скряги, жмоты и мироеды. Но поэт сказал и другие, более оптимистичные слова, которые мне ближе:

– Полно, дядя! Страшно мне,

Уж не взять рублишка лишнего

На чужой-то стороне? В принципе, вы неплохо справились со своей задачей, дали мне довольно исчерпывающую информацию. Учитывая бешеный темп беспокойной инфляции, которая, ни секунды не стоит на месте и уверенные шаги по стране либеризации цен, разумно будет увеличить ваш гонорар, – продолжал развлекаться Эдди.

Он протянул поэту три сторублёвки, но тут же спрятал их за спину, проговорив с серьёзнейшим выражением лица:

– Я, дорогой мой, очень серьёзно отношусь к некоторым событиям на моём жизненном пути, они часто имеют глубокий мистический смысл. Первым человеком, встреченным мною в местах, где когда-то довелось бывать легендарному махинатору Остапу Бендеру, оказался поэт – это хороший знак. Доктор Чехов как-то сказал, что ружье, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить в последнем. Кто знает, может наша встреча не последняя и имеет сакральный смысл? Может именно сейчас открылся занавес и под мягкую музыку начинается первый акт замечательной пьесы. Держите гонорар, дружище, заслужили.

Поэт по-обезьяньи цапнул деньги и преданно впился взглядом в щедрого спонсора.

– Полно, полно, успокойтесь. Не нужно благодарностей, – улыбнулся Эдди. – Последний вопрос. Скажите, Провал ещё не провалился?

Ответа он не дождался. Поэт, по всему, не мог уже вынести похмельных мучений. Зажав деньги в руке, он вприпрыжку бежал к магазину, у входа в который уже появились его потенциальные коллеги.

Проводив его взглядом, Эдди неторопливо двинулся к остановке такси и стал в конце длинной очереди. Очередь продвигалась быстро, машины подкатывали одна за другой. Кто-то тронул его за плечо. Белозубо скалясь за ним пристроился негр с лицом цвета баклажана, пролежавшего в морозилке не один день.

– Кто последний? —проговорил он с округлым «о»

– Землячок? Здорово живёшь! Из Вологды штоль? – весело осклабился Эдди

Тесёмки шапки-ушанки негр завязал под подбородком. Он был в видавшей виды дублёнке, из тех, что носили советские пограничники, ночные сторожа и люди, успевшие купить такую дублёнку до 1987 года в магазинах «Военторга, спортивные шерстяные штаны с начёсом африканец с вологодским говором заправил в меховые унты.

Негр ответил неохотно.

– Я из Конго. Учусь на фармацевта, – и подтолкнул Эдди, – не тормози, мотор подошёл. Твоя очередь.

– Ну, прощай, землячок, желаю тебе открыть собственную аптеку в славном граде Браззавиле, – сказал Эдди, усаживаясь на переднее сиденье «Волги».

– На центральный рынок, – бросил он таксисту, устало откинул голову на подголовник, пробормотав негромко: «Город нарзанов, поэтов и темнокожих фармацевтов.

2.

Слишком много происшествий за одни сутки.

А как чудесно всё начиналось! Во внутреннем кармане пиджака паспорт с билетом в купейный вагон до Москвы, в новенькой элегантной наплечной сумке уютно устроились пять тысяч долларов США с портретом Бенджамина Франклина (аванс за проданную квартиру), рядом лучший друг Изя Ландер.

Что сделают молодые городские повесы, стоя на продуваемом злыми февральскими ветрами проспекте у гостиницы «Баку», что в двух шагах от вокзала, когда у них есть шесть свободных часов перед отправлением поезда, а в бумажнике есть деньги? Все участники шоу ответили правильно.

Друзья отправились убивать время коньяком, шоколадом и кофе на четырнадцатый этаж гостиницы. В полупустом баре время убивалось плохо, заказали ещё одну бутылку и холодную закуску. И дружеские посиделки вполне могли бы закончиться тем, что друзья, основательно набравшись, дошли бы до вокзала на отяжелевших ногах и, крепко обнявшись, распрощались. Могли бы! Могли бы, если бы не Его Величество Случай, а он особенно услужлив, когда рюмки слишком часто наполняются.

За три часа до отправления поезда Его Величество Случай прислал в бар шумную компанию музыкантов гостиничного ресторана, находящегося двумя этажами ниже бара. Коллектив праздновал день рождения своего саксофониста. Не поучаствовать в чествовании коллеги по цеху, когда ты сам известная личность в музыкальном кругу города, было бы для Эдди проявлением плохого тона и нарушением кавказских традиций. Когда же музыканты услышали, что их коллега сегодня покидает родной город, гульбище расширило рамки. Посыпались красочные кавказские тосты, количество спиртного на столе росло прямо пропорционально количеству тостов.

И вскоре точка бифуркации была пройдена, а развитие дальнейших событий становилось довольно туманным. День рождения саксофониста и тризна в связи отъездом земляка в столицу превращались в банальную попойку.

К семи вечера уже не сопротивляющихся Изю и Эдди потащили в ресторан на двенадцатый этаж. Мгновенно были сдвинуты и накрыты столы. Оркестр исполнял песни в честь дорогого земляка, покидающего любимый город, с соседних столов присылали шампанское на стол, где сидели Эдди с Изей. Совершенно незнакомые люди сочли своим долгом приглашать Эдди за свои столы и говорить в его честь красочные тосты; его просили петь – он поднимался на сцену и пел, с желающими с ним выпить – пил. Казалось, всех гостей ресторана охватила вселенская скорбь, а люди собрались здесь сегодня именно для того, чтобы проводить дорогого им человека.

Все желали ему успеха, обнимали, целовали, напутствовали, две красивые женщины оставили ему номера своих телефонов на салфетках Покидая ресторан, Эдди оставил щедрые чаевые официанту, швырнул на сцену мятый комок денег, попав в лоб пианиста, который спутал аккорды.

На уже не такой ветренный и холодный проспект друзья вышли обнявшись, в расстёгнутых куртках за полчаса до отправления поезда, на перрон ступили, когда локомотив прощально гуднул. Со слезами на глазах Изя затолкал друга в ближайший вагон и долго бежал за набирающим скорость поездом, прощально маша рукой, пока не упал, споткнувшись о тележку носильщика.

А его Величество Случай, по всему, не собирался расставаться со своим сегодняшним подшефным, он щедро собирал урожай. В купе он вошёл крепко с ним обнявшись. В купе сидели три черноволосых небритых усача, стол украшала бутылка коньяка, плитка шоколада и тонко нарезанный лимон, рядом с ним дружелюбно поблёскивал финский нож, за ношение подобного в СССР могли пришить статью. Один из усачей, широко улыбаясь, осветил купе вспышкой золотых зубов самой высокой пробы, привстал, широко раскинул руки в стороны, воскликнув с непередаваемым на бумаге тягучим бакинским акцентом:

–Ала-а-а-а, Эдик, красавчик, эта ти, нет?! Ти, где был, брат, да-а-а? Ти в Баку едешь, или в Москву, только честно говори, да-а-а.

Компания усачей, уже неплохо нагрузившаяся, разразилась гомерическим хохотом. «Сардар…», – только и смог выговорить трагическим голосом Эдди, бросая скорбный взгляд на бутылку коньяка, и падая на скамью.

Пути Эдди и Сардара Ахундова, известного бакинского спекулянта и авантюриста, через которого всегда можно было найти любой дефицитный товар, много раз пересекались с пользой для обоих. Из ниоткуда появился четвёртый стакан, он ритмично подрагивал под стук колёс, темнел и горько вздыхал вместе с Эдди, наполняясь коньяком. Посветлеть ему не давали: пили за здоровье Сардара и Эдди, за бакинцев, за матерей и отцов, за мужчин и за женщин, за братьев и сестёр, за друзей и недругов, за мир во всём мире, за Муслима Магомаева, ансамбль «Гая» и команду КВН «Парни из Баку». После каждой выпитой порции коньяка Сардар подмигивал усачам и спрашивал у Эдди: «Ты в Москву едешь или в Баку? Честно говори», а усачи начинали истерически хохотать.

Наконец Эдди объяснили, что это анекдот века: пьяный бакинец едет в поезде Баку – Москва. Выйдя на одной из станций на перрон подышать, он с пьяных глаз садится в поезд, направляющийся обратно в Баку. Через какое-то время он интересуется у пассажира с верхней полки, скоро ли поезд будет в Москве. Удивлённый пассажир отвечает, что лично он едет в Баку. Поразмыслив над этой неожиданной новостью, незадачливый пассажир восклицает: «Вай, мама! Двадцатый век, да-а-а? Верхний полка едет в Баку, нижний – в Москву».

Во втором часу ночи, набивая синяки на плечах о тамбурные проходы, компания вернулась в купе из вагона ресторана. Эдди свалился на скамью не раздеваясь.

– — —

Когда застонав, он разлепил глаза, за окном проплывал заснеженный пейзаж. Замедляя ход, поезд подходил к станции Минеральные Воды. Воздух в купе состоял из продуктов окисления винных паров и «аромата» подсыхающих носков черноволосых усачей, заботливо уложенных стоймя в туфли хозяев. Усачи спали со страдальческим выражением на зелёных вурдалачьих лицах, один из них периодически во сне хихикал, бормоча: «Верхняя – в Баку, нижняя – в Москву».

Срывающимся шёпотом, шепча: «Теперь я знаю, что такое клиническая смерть», ощущая озноб, сердцебиение и мучительную жажду, Эдди прошёл к проводнику. Пива, минералки у него не было, чай нужно было ждать.

– Долго будем стоять? – спросил Эдди у проводника, тот, глянул на него понимающе:

– Успеешь, брат. Один нога тут – другой там.

Пришёптывая, как мантру, одну и ту же фразу: «Вода – источник жизни на земле», Эдди накинул куртку, перекинул через плечо сумку, машинально прихватил с собой кейс и спрыгнул с подножки вагона. Его Величество Случай не собирался с ним расставаться – он спрыгнул на перрон вместе с ним.

В буфет змеилась длинная раздражённая очередь. Под недовольный людской ропот, не церемонясь, Эдди прорвался к стойке, кинул деньги на прилавок буфетчику, у которого под несвежим халатом была тельняшка, а на голове краповый берет десантника, и судорожно выстучав по прилавку сигнал SOS, прохрипел: «Спасай, братишка, пожар в трюме». – «Пиво завозят после двенадцати, – отважный буфетчик поставил на прилавок две бутылки «Нарзана».

Одну бутылку Эдди сунул в карман куртки, крышку второй открыл зубами, выплюнув её на пол. Проталкиваясь к выходу из зала ожидания, задрав голову, он жадно припал к горлышку. Кто-то грубо толкнул его в бок. Эдди поперхнулся и выругался:

– Извиняй, братан, – обнажил щербатый рот долговязый мужчина в лёгкой куртке, нутриевой шапке и тёмных очках.

– Слышь, Гомер, полегче, – раздражённо скривился Эдди и опять припал к горлышку бутылки. Где-то внутри него включился неясный маячок интуитивного беспокойства, предчувствия беды, но обессиленный алкоголем организм не в силах был забить тревогу.

Нутриевая шапка быстро мелькала над головами людей, она приближалась к выходу из зала ожидания. И тут мозг Эдди оглушительно выстрелил гаубицей четырёхсотмиллиметрового калибра, он на миг остолбенело остановился. Ему показалось, что весь бурлящий станционный зал ожидания от этого взрыва остановился вместе с ним и замер, а бежит только нутриевая шапка и она была уже у выхода.

Эдди судорожно хлопнул рукой по боку, бутылка выпала из руки и разбилась, по спине побежали мурашки, лоб покрылся испариной: сумка была разрезана! Со страстным и яростным криком: «Стоять, падла, порву как Тузик грелку!» – он бросился за вором, бесцеремонно рассекая толпу людей, испуганно шарахающуюся от него в стороны.

На перроне он позорнейше поскользнулся на ледке и растянулся на асфальте, но быстро вскочив на ноги, резво рванул за оглядывающимся на бегу мужчиной. Когда он почти догнал вора, закричав: «Тормози, дылда, я всё прощу!» – произошло, то, чего он никак не ожидал. Откуда-то сбоку вынырнул парнишка лет четырнадцати и ворюга, как в эстафетном беге, передал ему бумажник. Пацан с заячьей прытью пронёсся по перрону, свернул в проулок и исчез. «За двумя зайцами погонишься, бери хлеба на неделю», – прошептал Эдди одну из несуразных поговорок тёти Офы.

Боязливо оглядываясь, дылда перешёл на шаг. Его миссия была выполнена, да и силы, по всему, покинули. Эдди на бегу огрел его по уху, развернув за руку к себе лицом, добавил коленом под дых, а когда тот согнулся, хватил кейсом по спине. Очки дылды упали на асфальт, Эдди яростно их растоптал. Схватившись двумя рукой за живот, вор гнусаво заорал, закрутившись на месте, хватая ртом воздух:

– Люди добрые, что деется-то, а, что деется? Помогите, люди добрые! Инвалида бьют!

И обращаясь к Эдди, плаксиво прогундосил:

– Что ж ты, зараза, делаешь-то? Больного человека, инвалида, обижаешь, в натуре!

Эдди занёс кулак для очередного удара, прошипев:

– Сейчас я из тебя лежачего сделаю.

Вор истошно взвопил, закрывая лицо руками:

– Люди добрые! Помогите Бога ради – убивают!

Народ стал останавливаться, женщины зароптали.

И тут, как из-под земли вырос немолодой упитанный старшина с отвислыми усами а-ля Тарас Шевченко, возраст которого уже давно обязывал его быть, по крайней мере в звании хотя бы лейтенанта. Вор быстро юркнул за его широкую спину.

Лениво козырнув, милиционер представился старшиной Деревянко и строго спросил:

– Что здесь происходит, граждане?

Его южнорусское Г в слове граждане выпукло прозвучало белёной хатой, изгородью с перевёрнутыми кувшинами, сморёнными жарким южным солнцем головками подсолнухов, селянином в вышиванке с оселедцем на бритой голове.

За Эдди, который ещё не отдышался, ответил с жалобным видом вор, высовываясь из-за широкой спины милиционера:

– Вот, среди бела дня напал на больного человека, бить стал, начальник. Дурдом какой-то, ни за что, ни про что накинулся, спортсмен хренов.

– Так уж ни за что, ни про что? – строго сказал страж порядка, с интересом разглядывая ещё не отдышавшегося Эдди.

– В натуре, ни за что, – опять выглянул из-за спины милиционера вор и Эдди показалось, что он ухмыльнулся.

– Что ж вы себе позволяете? – сказал старшина, – хулиганите в общественном месте. Нехорошо, нехорошо, людей бьёте, приличный с виду молодой человек, что это на вас нашло?

– Так он пьяный в дымину, начальник, прёт от него, как из пивной бочки, – высунул голову вор, но взглянув на бледнеющего с нервно прыгающей щекой Эдди, опять шустро спрятался за спину милиционера.

– Помолчите, гражданин, – осадил его тот.

– А чего это сразу гражданин? – обижено прогундосил вор.

–Эта мразь срезала у меня бумажник, – тяжело дыша, держась за печень и, показывая разрез на сумке, выдохнул Эдди.

– И где же он? – с неподдельным интересом спросил страж порядка, пригладив заиндевевшие усы.