– Не спрашиваю о роде вашей деятельности. Она скорее интеллектуальная, но не связана с сидением над книгами или у микроскопа, поскольку это бы вас тяготило: у вас вид человека, который превыше всего ценит свою свободу. По всем параметрам наш молодой попутчик, господа, никогда не был женат. Со скрипом его можно включить в нашу касту, в качестве образчика мужчины мудрого, не подавшегося очарованию сирен-обманщиц, хотя, думаю, он не айсберг и об него разбилось не одно женское сердечко. По всему, Эдуард обеспеченный щёголь, из тех, кто не носит подолгу одну и ту же одежду, а просто приобретает новую и модную. Но он и не сынок папочки магната, своё счастье и деньги делает сам. В чём же дело, Эдуард? Почему такая грусть в глазах? Насколько я знаю, ваше имя говорит о твёрдом и уверенном в себе мужчине, знающего чего он хочет от жизни, умеющего выходить из любой ситуации. Почему мой метод споткнулся о вас? Вы будто в кокон укутаны. Возможно вы в очередной раз страстно влюблены, а она выстроила баррикады и носит пояс верности?

Эдди рассмеялся.

– Сэр, вы почти угадали. Она меня ждёт, но между мной и нею водные баррикады площадью почти в шестьдесят два миллиона квадратных километра.

– Господи! Мы не во времена Колумба живём, самолёт доставит вас к ней за несколько часов! Финансы?

– И тут нет проблем, – пожал Эдди плечами, – но хотелось бы нажитое забрать с собой, но, увы, наши законы ещё не вполне демократичны, закон строго следит за содержимым чемоданов отъезжающих в лучший мир. Никакого уважения и злобная зависть к счастливчикам.

– Нет нерешаемых проблем, тем более всего лишь финансовых при наличии оных. Всё дело только в цене решения, а тут уж, как говорится, хозяин – барин, думай, что делать. Мне бы ваши проблемы, дорогой мой. Друзья, а не попросить ли нам нашу проводницу чайку нам принести, а после и продолжить полемику?

Компания дружно согласилась. Беседа продолжалась. Спикер, попивая чай, предложил попутчикам выбрать фразу из лексикона их бывших супруг, которая больше всего их раздражала. Полемика разгорелась нешуточная. Мужчины беззлобно вспоминали перлы бывших, все эти: ты забыл какой сегодня день? – у меня голова болит – будь мужчиной, наконец – руки у тебя из … растут – делай, что хочешь – надоел уже – золотце моё. Сошлись на том, что всё это ещё можно стерпеть, но решили, что самое невыносимое – это периодическое обращение жён в молчащих сфинксов с сурово поджатыми губами.

Знаток древнерусского письма, сказал, что в такие периоды он начинал искать способы самоубийства, мечась между пошлым повеситься и благородным отравиться. Спикер напомнил всем, что форум забыл главный перл женщин – ты меня любишь? Заметив философически, что со временем этот перл обязательно трансформируется в категоричное и гневное – ты меня не любишь! Эдди добавил пропущенный попутчиками нокаутирующий любого мужчину скептический перл – я ж говорила. Голосование выявило, что нет ничего ужасней, чем-то самое сфинксовое молчание жён, но за женщин, предложенный спикером тост, все выпили с удовольствием.

Укладывались спать за полночь. Спикер и Николай Второй выходили в Ростове. Попрощавшись с попутчиками, спикер поманил Эдди пальцем за дверь купе, тихо ему посоветовал:

– Коллега, поверьте старому массовику-затейнику, что более-менее надёжный способ решить вашу проблему, это сойтись с человеком с дипломатическим паспортом, их багаж не шмонают. Они тоже люди с проблемами, деньги нужны всем, а времена и для них нынче тяжёлые. Однажды я такое удачно провернул.

– Да где же взять этого дипломата, коллега? – развёл руками Эдди.

– Ищите, да обрящете, – хлопнул его по плечу тот, улыбаясь.

В Ростове в купе вошёл пожилой, неряшливо выбритый мужчина с нездоровым румянцем на лице. Он уселся у окна и, хватив себя руками по голове, возмущённо сказал:

– Хлеб! Хлеб! Хлеб – по пятьдесят рублей!

Эдди с интересом глянул на него, думая: «Пожалуй, инфляцию уже можно отнести к психическим заболеваниям».

И вслед за мужчиной в купе, хватаясь за дверной проём, чтобы не упасть ввалилась пьяная «Мисс Ставрополье», чуть не приземлившись мимо скамьи. Сосед осуждающе глянул на её ботфорты выше колен. Эдди решил помолчать, глядя на Лилию с фальшивым восхищением.

– А такие вот рыбацкие сапоги, как твои, я за двадцать тысяч на базаре видел. Двадцать тысяч, с ума сойти! – ткнул пассажир пальцем в колено Лилии.

Мисс икнула.

– Звиняйте, господа. Эти рыбацкие сапоги я за долля́ры покупала, старче, а сколько в рублях будет не рублю.

– Долляры! – возмущённо и гневно вскричал её сосед. – Кто их видел, долляры эти?!

– Деньги, как деньги, – зевнула и улыбнулась Эдди мисс, – а я тебя, где-то видела, только не помню где.

– Я тебя боюсь, ты меня преследуешь? Мы с тобой недавно ехали в одном купе, Лилия, в Москву, – толкнул Эдди локтем бухгалтера, уже давно смотревшего зачарованно в глубокий мысок на груди мисс. Представь, и в столице я тебя видел. Как очередной конкурс прошёл? Поклёвка в таких сапогах хорошая была? Побила конкуренток?

– Одной стерве старой фингал засандалила, – хохотнула мисс, – не понравилось ей, как я говорю. Всё куплено было, малыш, своих проталкивали, шлюшек столичных.

– Крутой у тебя ана́басис выходит, Лилия, без компаса и карт, за какой-то месяц несколько тысяч километров покрыла. На Восток теперь? Азию покорять, Кавказ…

Румяный не дал ему окончить. Драматично вытянув к нему руки, он пылко выдохнул:

– Семьдесят пять тысяч телевизор!

Глянув на него задумчиво, и бросив:

– Вселенная возникла в результате флуктации физического вакуума в точке сингулярности. Эдди продолжил разговор с Лилией.

– А там, Лиличка, глядишь, и Японию покоришь, – продолжил он разговор с мисс.

– Домой еду. Устала я от этих конкурсо́в. Мужики, у вас выпить чего-нибудь есть? – до хруста потянулась мисс.

– Только чача осталась.

– Давай чачу, – согласилась мисс.

Не моргнув, она выпила пол стакана, закусила лимоном и, пробормотав: «Я покемарю малость», отвалилась лицом к стенке.

Эдди повернулся к бухгалтеру, не сводившего глаз с заснувшей мисс, подмигнул.

– Проняло? Надоела холостяцкая жизнь?

Бухгалтер вздрогнул, отвёл взгляд.

– Магия какая-то. Формы, однако…

– Уверяю вас, дружище, эти формы будут расти, как тесто. Через год-три она превратится в Данаю местного разлива.

Розовощёкий старик, задумчиво глядевший в окно, ожил, проговорив:

– На тысячу купил пять пар носков. На тысячу!

Эдди строго глянул на него:

– Субъективная сторона объективного восприятия материального мира через духовные практики астрального тела ведёт к полной иллюзии причастности своего эго к высшему проявлению метафизического начала через конец его отрицания в стадии принятия всего сущего в этом мире на веру что ведёт в итоге…

Не докончив, он выдохнул:

– Фу-у -у…

Старик с интересом глянул на него.

– Иностранец?

– Пожалуй, да, – кивнул Эдди.

– Немец?

– Швед, в общем-то.

– И почём у вас хлеб?

– Одна крона.

– Это на наши сколько будет?

– Порядка двадцати копеек, думаю.

– Вот это да! Как в СССР.

– О, да. У нас социализм.

– А яйца? – с загоревшимися глазами спросил попутчик, зарумянившись.

– Одна крона яйцо.

– Как же так? Это десять крон за десяток, однако!

– У нас произошёл страшный куриный мор, что и привело к таким ценам.

– Беда. А носки?

– Одна крона десять пар. Мы их не стираем, выкидываем.

– Ещё бы! Десять пар по цене буханки хлеба. Живут же, черти!

Бухгалтер еле сдерживал смех. Призывно гуднув, поезд тормозил у станции Невинномысск.

– Разбудите даму, ей выходить, – сказал Эдди.

Бухгалтер погладил мисс по плечу.

– Подъём, барышня-красавица.

Мисс открыла глаза, села, поправила причёску, сонно глянула в окно, потянулась.

– Щас борщеца домашнего, сальца и у койку.

Расстроенный инфляцией попутчик выходил с икающей Лилией, из прохода донёсся его голос:

– Представляешь, у шведов хлеб стоит одну крону, это двадцать копеек.

Эдди с бухгалтером облегчённо выдохнули. Совсем скоро показался седоголовый Машук, поезд подходил у Пятигорску. Пассажиры шумно одевались, доставали свои баулы, чемоданы, собираясь наконец ступить на земную твердь. Оделись и Эдди с бухгалтером.

3.

Долг платежом прекрасен, или Куры денег не клюют.

Виктор встречал друга. Тиская его в медвежьих объятьях, он тараторил:

– Эдос, Эдос, у меня сын. Сын! Вникаешь? Такое чудо, он такой красивый. Ангел!

Он потащил друга к машине, усадил. Быстро набрав скорость, продолжил восторженно:

– Эдос! Если бы ты знал, как долго мы с Маришей пытались его сотворить. По врачам ездили, в монастыри, к каким-то бабкам. И вот случилось – у меня сын, маленький Эдька! Прикинь, я судьбу свою сиротскую победил, я отец, у моего сына есть семья и фамилия, у меня будут внуки с фамилией Банников!

Эдди, смеясь, постукивал друга по плечу:

– Тише, тише, не гони, отец и будущий дедушка, дорога скользкая, тебя сын с женой ждут.

Похорошевшая и похудевшая Марина прижала Эдди к себе, провела в спальню, прижимая палец к губам. Малыш спал со скорбным личиком, еле слышно звучал магнитофон с записью диска битлов «Abbey road». Виктор обнял Эдди и Марину:

– Я хочу, чтобы он слушал с первого дня то, что мы слушали с тобой, Эд. Идём, идём, дружище, мы должны выпить за здоровье маленького Эдика, – опять стиснул он друга.

– Погоди, Баня, – Эдди вытащил из сумки пачку долларов, положил на тумбочку, – это Эдьке на игрушки.

– Эдик, Эдик, у нас всё в порядке, не нужно, это лишнее, – запротестовала Марина.

– У нас в Баку так положено при рождении ребёнка, Мариш, пригодится, лишним это никогда не бывает, – приобнял её Эдди.

– Ребята, пообслуживайтесь сами, мне с малышом нужно побыть, – улыбнулась Марина.

Разлив водку по рюмкам, Виктор задержал взгляд на лице друга:

– Надо понимать ты всё же поставил свой спектакль, я рад. А тут, Эд, в твоё отсутствие произошли некоторые интересные события с человеком, которым ты сильно интересовался. Я невольно связал случившее с Оковитым и с тобой. Давай за моего Эдьку выпьем, я тебе всё расскажу после.

Когда они вышли на балкон покурить, Виктор начал с того, что рассказал о смерти Матвея Лукича, о торжественных похоронах ветерана, на которые прилетал московский зять с женой и детьми, но почему-то не было Луки Матвеевича. Сами похороны прошли в тяжёлой атмосфере. Люди перешёптывались, но вначале никто точно не знал причину отсутствия на кладбище сына. Взбудораженное торгашеское общество города судачило об этом, новость обрастала разными слухами, но в провинциальном городке вскоре всё вылезло наружу, создав ещё больший ажиотаж.

Оказалось, что сразу после смерти отца с Лукой Матвеевичем случился невероятный казус: по звонку жены его в смирительной рубашке свезли в психбольницу. Обезумевший Лука Матвеевич бегал по двору с топором, ловил кур, отрубал им головы, а тушки бросал псу. Увидев жену, он погнался с топором за ней, но она успела закрыться в доме. Он рубил входную дверь до тех пор, пока не приехали санитары и наряд милиции. Сюжет обсуждали на местом телевиденье, люди до сих пор гадают о причинах сумасшествие не старого, благополучного человека. Одни говорили, что так подействовала на него внезапная смерть любимого отца, другие, что он застукал жену с любовником, третьи – о проигрыше огромной суммы денег в карты. Сейчас Лука Матвеевич под наблюдением врачей, он не помнит кто он такой, твердит одно и тоже – какую-то белиберду о курах, психиатры сетуют, что прогноз неутешительный.

– Бедные несушки, – усмехнулся Эдди. – казнил бедных и сам попал в ощип.

– Я не буду тебя спрашивать обо всём, – глянул пытливо на него Виктор. – Есть такие случаи, когда даже близкому человеку лучше не говорить, и я не обижаюсь. Скажи только, ты не оставил никаких следов для мести? Зятёк московский уже начал своё расследование, а у него возможностей побольше, чем у наших убогих торгашей. Эд, я волнуюсь за тебя, скандал-то большой. Яшка бесится, никаких денег в доме отца он не обнаружил, уже допрашивали жену Матвеевича и Мразинского. Что там рассказал Мразинский мне неизвестно, но жена, как все женщины, успела всему свету разнести, что муж перед тем, как съехать крышей, неделю был в Москве с Мразинским и тремя боевыми хлопцами, а дед в это же время дня на четыре отлучался, сказав снохе, что едет проведать боевого друга в Ставрополь, но когда старика обмывали в его пиджаке нашли билеты в Москву и обратно.

– Вот так новости! Сюжет достойный Шерлока Холмса, – рассмеялся Эдди и подмигнул другу, – но ты же знаешь, братишка, что я всё это время был в Баку, уезжая в Москву я зачем-то купил билет и в Баку, он так и лежит у меня в бумажнике. В Москве я не встречался ни с кем из прошлых моих коллег, жил тише мыши. Я всё тебе расскажу, Баня, когда окажусь в Штатах.

Виктор вздохнул.

– Ты ещё не отставил эту задумку, а получится?

– Для чего же я всё это затевал?

– Я собираюсь банкет отгрохать по случаю рождения малыша устроить в «Горнице», споёшь? – перевёл разговор Виктор

– О чём ты! Только ты пусти, пожалуйста, слух, что я приехал отпраздновать день рождения малого, а в Баку прекрасно обустроился, работаю в крупной нефтяной компании. Лады?

– Специалистом по бурению денежных мешков, – хмыкнул Виктор. – Эд, Мила за тобой сильно скучает, со мной поехать тебя встречать постеснялась, ты знаешь её скромность. Придёт к тебе сегодня.

– Я тоже хочу её видеть. Братишка, мне нужно раздать долги. Успех мне обеспечил прекрасный человек, каких мало в наше время, прежде он жил в Пятигорске и пострадал от козней Оковитого. К несчастью он погиб, жена его здесь, а у нас с ним было джентельменское соглашение о его доле в случае удачи предприятия.

– Это по-нашему, Эд, – кивнул Виктор, – только аккуратней всё делай, не устану тебя об этом предупреждать, не засвечивайся.

– А как работает мой подопечный? – спросил Эдди.

– Юрген? Другим человеком стал, приоделся, горит работой, мы его часто премируем, женится собирается. Мы нашли нового посредника, затарились к Новому году фейерверками до Рождества.

– Что делает с человеком успешность, – рассмеялся Эдди, – я дико устал, Баня, мне нужно отдохнуть. Все дела оставляю на завтра, сейчас поеду в твой деревянный замок.

– — —

В домике горел свет. Эдди волновался и сердце колотилось. Он неслышно открыл дверь, Мила не слышала, как он вошёл, она суетилась у стола, наводила последние штрихи на праздничном столе. Эдди смотрел на раскрасневшуюся Милу, как она поправляет салфетки, придирчиво рассматривает стол, довольно улыбаясь. Неожиданная мысль, которая никогда ещё не приходила ему в голову, обожгла сознание: «За долгие, долгие годы, впервые тебя ждёт и встречает любящая женщина, которой ты веришь. А может к чёрту твои глупые планы? Заморскую красотку Джулию, которую ты знал всего-то одну ночь, но что в ней сидит понятия не имеешь, губастого мифического Эдди Мэрфи, кабриолеты цвета морской волны, шумный Бродвей, расцвеченный рекламой, кем ты там будешь? Вечным чужаком? Да и что такое там миллион баксов? А счастье – вот оно! Любящая, верная, нежная, красивая, тихая женщина, с которой тебе хорошо и покойно».

Он кашлянул, Мила вздрогнув, вскинула на него голову. Засияли её прекрасные серые глаза, вспыхнули щёки. «Эдик!» – выдохнула она, выронив полотенце, и он шагнул к ней. Обнял, уткнулся в шею, ощущая как гулко пульсирует в ней кровь, как слабеет горячее тело.

– — —

Постояв на пороге дома жены Безуглова, Эдди взял себя в руки и позвонил в дверь. Ему открыла Надежда Ивановна, всплеснула руками.

– Эдичка! Так долго не объявлялся, чего только в голову не лезло.

Эдди обнял её.

– Милая Надежда Ивановна, я жив, снимите чёрные повязки. А супруга Георгия здесь?

– Здесь, здесь, Натуся, мы сидели грустили. Проходи в комнату. Похудел, грустный такой, другой.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Эдди вошёл, сумку с валютой опустил у двери. Наталья Николаевна, похудевшая, белая лицом, в чёрной косынке, бросилась, обняла, быстро говоря:

– Эдик, Эдик, я всё время думала о тебе. Как хорошо Жора о тебе говорил, как ждал твоего приезда, какими надеждами грезил, рисуя мне нашу будущую счастливую жизнь. И вот…

Она заплакала. Не зная куда деть руки, Эди заторможенно обнял женщину, а она приникла к его груди, затихла. «Где её чёрные, как воронье крыло, прекрасные волосы! Седая!» – с горечью думал он.

Разрядила тяжёлую минуту Надежда Ивановна.

– Натуся, давай гостя чаем напоим.

– Да, да, – горько улыбнувшись, отстранилась Наталья Николаевна, – накормить тебя, Эдик?

– Нет, спасибо, я сыт.

Они пили чай с инжировым вареньем. Женщины расспрашивали его о житье-бытье, он отвечал односложно, а в голове стоял хохочущий Георгий, спускающийся ним с ресторана на Сухум-горе.

И без того бледная Наталья Николаевна, неожиданно побелела, закрыв глаза, опустила голову на грудь, тяжело дыша.

– Натуся, Натуся, – вскочила Надежда Ивановна, – Эдик, подожди. Пойдём, пойдём, миленькая, приляг.

Наталья Николаевна обернулась.

– Эдик, приходи к нам чаще.

Когда Надежда Ивановна вернулась, Эдди показал ей на сумку. Сумку:

– Здесь 300000 долларов. Пожалуйста, объясните Наталье, что это деньги Георгия. И… не нужно никому говорить о валюте. Теперь она сможет на самолёте перевести прах мужа и достойно его похоронить и обязательно вначале уложите её в лучшую клинику, пожалуйста.

– Ты дописал роман, – сказала Надежда Ивановна.

– Трагедию, – горько вздохнул Эдди.

– Остаёшься здесь?

– Полечу в свободную страну за океаном. Звоните мне пока в Москву, телефон я оставил в сумке, появится возможность, звякну из нью Йорка.

У калитки он умело опустил в её карман упаковку долларов, она обняла его.

– Бакинцы нигде не пропадут, дорогой, всё будет хорошо

Эдди шёл к машине, неожиданно вспомнив, что Мила просила купить говяжей вырезки поехал на рынок. И первым, кого он встретил был Яков, бесцеремонно хлопнувший его по спине.

– Здорово, лабух, явился не запылился. Ты где чалился? Чё, не в жилу наши края? Слинял в свой вонючий Баку?

Думая: «Кажется такое поведение в старину называлось омикошонство и за это можно было получить по фейсам», – Эдди обернулся.

– У вас хорошо, но дома лучше. Забурел по-крупному в Баку. Работаю по нефтянке, бензин, солярка, дело вонючее, но перспективное, а главное вдолгую, валюта рекой льётся, деньги не пахнут, Яша.

– Да, ладно! – подпрыгнули розовые щёчки Якова, в глазах заплясал жгучий интерес. Куда испарилось презрительное выражение. Облизав влажные губы, он приобнял Эдди, – Братан, готов влиться со своим капиталом, нефтянка – это круто. Давай состыкуемся, Эдос.

«Ах, позорная твоя торгашеская масть. Я уже не лабух, а Эдос», – сдерживая бешенство, думал Эдди, но улыбаясь, проговорил:

– Яша, я не решаю этот вопрос. В корпорации есть люди повыше меня, а глава англичанин из Бритиш Петролиум.

Яков взял его под руку, заглядывая в глаза, ласково проговорил: