Золотой тупик 4

1.

Эндшпиль

Эдди позвонил старику, тот сообщил ему, номер поезда, время прибытия в Москву, номер вагона. К трём вокзалам он подъехал за час до прихода поезда. Сыпал редкий снежок, площадь была заставлена грязными машинами, у которых стояли небритые, разбойничьего вида водители, предлагающие свои услуги; плотные массы людей с одинаковыми выражением фатального отчаяния и безысходности на лицах, сновали с поклажей и без, кучки путан пританцовывали от холода, приставали к мужчинам, матерясь, лавировали между людьми и машинами носильщики с гружёнными тележками, дерзко задирались с прохожими стайки грязных детей попрошаек, клянчили деньги и сигареты, пожилые женщины с усталыми лицами предлагали приехавшим жильё, у киосков «Союзпечать» стояли очереди, не за газетами, там продавали всем. Это была какая-то серая опасная зона, в которой люди на время остались без сталкера.

Пройдясь по сонному залу ожидания, где не было ни одного свободного места, а люди спали даже на полу, Эдди заглянул в осаждённые шумными и злыми людьми кассы, прошёлся по перрону, закурил у мусорной урны, цепко озираясь. Милиции было много, у них был вид хищников высматривающих добычу. Вагон Матвея Лукича был в голове состава, Эдди решил следовать за стариком с хвоста поезда, на расстоянии, чтобы осмотреться.

За последние недели у него отросла борода, он был в тёплой куртке, адидасовских кроссовках. Бейсболка на голове и спортивная сумка небрежно перекинутая через плечо, дополняли образ спортивного, уверенного в себе человека. Женщины с интересом поглядывали на него, он отвечал им голливудской улыбкой.

Когда поезд, натужно фыркая, подходил к перрону, Эдди продрался сквозь толпу к хвосту состава и медленно двинулся вперёд. Метров за двадцать до вагона Матвея Лукича он притормозил, пропуская приехавших вперёд, нагнулся завязывать шнурки. Матвей Лукич, озираясь, стоял у вагона с двумя сумками. К нему подскочил носильщик, он что-то ему грубо сказал, отмахиваясь, и тот ушёл. Эдди оглянулся, толпа за ним почти вся рассосалась, старик топтался у вагона. Проводница с участливым видом что-то спросила у него, старик ей ответил.

Ничего подозрительного Эдди не видел, толпа вливалась в зал ожидания, милиция исчезла, нужно было идти. «Бог удачи, не оставь меня», – сказал он и, поравнявшись со стариком, хлопнул его по плечу: «Привет, дедуль». – «Дед, вот и внук твой пришёл, а ты волновался», – сказала проводница. С выскакивающим из груди сердцем, озираясь, Эдди забрал у старика сумки и они пошли, вклиниваясь в толпу. Матвей Лукич поглядывал на него хмурясь. У входа в зал ожидания старик остановился: «В сумки-то будешь заглядывать?» Эдди улыбнулся: «Приятно иметь дело с умным человеком. Заглядывать не буду, я прямо-таки ощущаю тонкий аромат валюты в сумках. Какой резон вам было ехать, чтобы всучить мне какой-нибудь хлам и без сопровождения шнырей?» Старик хмыкнул: «Аромат. Это да». – Прощайте Матвей Лукич, – нервно озираясь, сказал Эдди, – соглашение джентльменов состоялось» – «Прощай, умник, когда-нибудь встретимся … в аду, – угрюмо проговорил старик, – этот, м-мм, аромат, не ты один чуешь, держи сумки крепче». – «Встретиться там, мне хотелось бы как можно позже, хотя жизнь штука непредсказуемая, но не люблю я пресную жизнь. Желательно, чтобы при фатально неизбежной встрече было о чём поговорить с великими грешниками», – рассмеялся Эдди.

Через пять минут он сидел в такси, грыз ногти, и слушал гневные тирады водителя в адрес меченого дьявола Горбачёва и беспалого Ельцина. А Матвей Лукич вышел на площадь подышать. От троицы путан отделилась женщина, раскрашенная, как укротитель кошек Куклачёв в распахнутой облезлой шубейке. Игриво улыбаясь, она проворковала сипло: «Дедок, стариной не хочешь тряхнуть?»

Старик на миг онемел. Придя в себя, затопал ногами и замахнулся на женщину кулаком: «Сгинь, сгинь, адово создание». Подруги женщины захохотали. Старик плюнул через левое плечо, перекрестился и пошёл в зал ожидания, шепча: «Содом, содом, всемирный содом. Блудницы, в руках которых чаши наполненные мерзостями и нечистотами блудодейства их, ловят человеков. Лукавый правит миром, сам, сам, в Первопрестольной поселился».

– — —

Поднявшись в квартиру, Эдди бросил сумки на пол в прихожей, разделся, прошёл на кухню, жадно допив коньяк из початой бутылки, сел на табурет и закурил. Странное состояние охватило его. Он не чувствовал радости по поводу удачного окончания дела, ему стало грустно, тревожно, охватывала меланхолия очень похожая на слабые токи его болезни тревеломании. Он взял пустую бутылку коньяка, отшвырнул её, с досадой пробормотав: «При наличии почти двух лимонов зелёных нечего выпить. В прежние времена, при меньших бонусах, я закатывал роскошные банкеты».

Он занёс сумки в гостиную, отшвырнул тряпки, которыми были прикрыты пачки, и высыпал на пол первую сумку, после поверху первой горки деньги из второй сумки. Вместе с деньгами из сумок просыпалось немного зерна. Эдди удивлённо повёл носом. Странный запах заполнял комнату, мозг не идентифицировал его. Эдди взял одну слежавшуюся пачку и понюхал. «Хранили то ли в свинарнике, то ли в курятнике, Император, введший плату в Риме за пользование туалетами, опрометчиво говорил, что деньги не пахнут. Какое унижение для денег с ликом Президента великой страны такое хранение, – воскликнул он, – умом Россию не понять, хотя возможно присутствие долларов повышало у несушек яйценосность».

Он пнул гору денег:

– Грустно, грустно, господа, следствие законченно. Меня не примет генерал и не скажет: «Капитан Мерфин. вам присваивается внеочередное звание майора, отпуск и путёвка в санаторий «КГБ», коллеги не организуют традиционные посиделки в складчину по обмыву очередной звёздочки на погонах. Страна не узнает о подвиге энтузиаста, которому не оказывали помощи райотделы милиции и прокуроры, ни кто не платил командировочных, не встречали служебные машины в аэропортах и вокзалах, не платили квартальных премий; я сам оплачивал свои накладные расходы, а самое главное – никто не узнает о моей душевной боли, разочаровании в божественном предназначении человека. На старости лет я обязан написать мемуары. Да, и срочно нужно купить несколько баллончиков с освежителем воздуха. Это нужно сделать прямо сейчас».

В магазине он купил десять баллончиков освежителя воздуха, две бутылки армянского коньяка и лимон. Троица синих у подъезда подобострастно оторвали зады от скамьи. Эдди одобрительно кивнул головой и протянул им бутылку коньяка, к ней сразу потянулись три руки.

– Пейте, страждущие, сирые и алчущие, Шура Балабанов, увидев шикарно одетого друга Осю, восхищённо воскликнул: «Забурел!» – сказал Эдди, – таки и я забурел, россияне.

Когда он входил в подъезд, троица гуськом бежала к грибкам на детской площадке. У входной двери квартиры он критическим взглядом осмотрел кустарную металлическую дверь, решив, что завтра же дверь поменяет. Палёный коньяк меланхолию не снял, треволнения тяжёлого дня сваливали его на кровать, засыпая, он пробормотал: «Видимо, мы с Шерлоком Холмсом родственные души. Помню ещё в детстве мне запомнились его слова о том, что вся его жизнь – сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия жизненных будней. И лишь маленькие загадки, которые он порой разгадывает, помогают ему достигать эти цели. У меня всё так же». Ему снилась Джулия. Она в лёгком сарафане, он – в гавайской рубашке, мчаться в кабриолете вдоль океанского побережья, звучала музыка, белоснежные яхты стояли у причалов, пальмы чуть покачивались под океанском бризом.

– — —

Пока почти три дня он подгонял нерадивых и пьяных мастеров, устанавливающих новую металлическую входную дверь, а за ней вторую, в Пятигорск вернулся Матвей Лукич. Его встретила Нинель, покормила, он прошёл в свой домик и присел к столу, Болезненный удар сердца заставил его вскрикнуть, он хотел приподняться, но последовал ещё один удар, перед глазами бежали мушки, в ушах стоял противный шум. Он потянулся к телефону, но рука не слушалась. Нинель вошла к нему с только что испечённой шарлоткой и выронила тарелку, испуганно прикрыв рот ладонью.

Старик сидел, откинув голову на спинку кресла, с открытым ртом и дёргающимся глазом. «Я скорую вызываю, – придушенно сказала сноха. Боль отпустила Матвея Лукича и он еле слышно проговорил: «Отца Варфоломея, Ниночка, позови, причаститься бы успеть, и помоги мне прилечь».

Нинель уложила его, сбегала за телефонной книгой, позвонила в храм. Священник обещал приехать в течение часа. «Ты иди, лапушка, иди, помолись за меня грешного» – улыбнулся Матвей Лукич. Отец Варфоломей вышел от старика через час, Нинель смотрела на него, со слезами. Священник перекрестился: «Отошёл ко Господу. Не мучился, просил похоронить рядом с женой, образа́ тебе завещал и шкатулку с украшениями за иконой Спасителя».

Лука прилетел из Москвы вечером этого дня. Во дворе стояли соседские женщины в платках, пёс бесновался на цепи, голодные куры шумели в запертом курятнике.

– Что тут такое?» – спросил он недовольно.

Нинель обняла его, рыдая:

– Папа сегодня умер.

Соседи, шёпотом переговариваясь, тихонько вышли, а побледневший и испуганный Лука вошёл в домик отца. Отец лежал на кровати со спокойным лицом, с руками сложенными на груди. Луке стало страшно, ему показалось, что веки покойного дрогнули, готовые приподняться. Он закрыл глаза, задом попятился к двери, чуть не упав, выскочил из домика. Жена хотела его обнять, но он отнял от себя её руки. Куры шумели в курятнике, петух орал.

– Трудно было кур покормить? – зло бросил он.

– Да что ж ты за человек такой чёрствый? Кур ему жалко? – заплакала Нинель и убежала в дом.

Предчувствие беды охватывало Луку, ноги сами несли его к курятнику. С колотящимся сердцем он вошёл в хранилище миллионов и остолбенело замер, трясясь, уставившись на нелепые пустые и уже загаженные птицами чемоданы. Он скинул крышку с ларя, петух запрыгнувший в него, был сбит ударом кулака. Безумными остановившимися глазами Лука Матвеевич смотрел на разорённый схрон и слёзы катились из глаз, но неожиданно завыл, обхватив голову руками. На этот крик раненого зверя вбежала в курятник Нинель, испуганно проговорив:

– Лука…

Он повернулся к ней, жена отшатнулась.

– Тварь, тварь, старая тварь, подох и отомстил мне, – сквозь слёзы выкрикнул Лука и сел, рыдая, на грязный ящик. Куры слетелись в ларь, толкаясь принялись за трапезу, выл и грыз цепь Тарзан, тихо плакала Нинель. Шёл снег.

– — —

Эдди планировал свои дальнейшие планы: пришло время ехать в Пятигорск возвращать долги. Но позвонил Сергей и тушуясь, сказал:

– Эдос, прости, конечно, но тебе придётся съехать. Понимаешь, свадьба у меня, а денег кот наплакал. Короче, прости ешё раз, дружище, я завтра приеду с покупателем на осмотр квартиры, насчёт оплаты мы с ним уже договорились.

Эдди уже решил как быть.

– И какая цена?

– Восемь с половиной тысяч зелёных… за срочность уступил, понимаешь.

– Серёга, я беру за пятнадцать и пару тысчонк подкину на свадьбу.

– Ты серьёзно?

– Совершенно. Пора мне где-то осесть, Москва мне нравится, стану твоим шафером на свадьбе.

Ещё неделя пробежала в оформлении покупки в нотариальной конторе, ещё в каких-то чиновничьих кабинетах, тысяча долларов убежала за скорость оформления. Внезапный звонок Виктора ускорил принятие решений. Виктор радостно орал в трубку: «Эд, Эд, приезжай, Мариша сегодня родила пацана, маленького Эдьку. Обижусь, если не приедешь!»

Сумки с деньгами были подняты в антресоль, с наплечной сумкой он поехал на вокзал. Меланхолия не покидала его, а тут ещё противная и дурацкая мысль стала преследовать его. В голове тревожно зудело, как гул высоковольтных линий: «Уж больно всё как-то легко проходит. Как по маслу всё идёт».

Как все ловкачи он был суеверен и обращал внимание на такие мелочи, которым люди обычно не придают значения.

2.

Холостятское купе, или Охота пуще неволи

Очаровав пожилую кассиршу лишней тысячей рублей, Эдди получил билет в купейный вагон с нижним местом. В купе он вошёл первым, сумку положил в багажный отсек под скамью, бутылку коньяка, лимон и нарезку колбасы на столик. В купе протиснулась троица мужчин, знакомясь с Эдди, шумно стали располагаться. Звучали обычные в таких случаях слова, пошучиванья, переглядывания, внимательное изучение лиц попутчиков под благодушные улыбки.

Попутчиками Эдди были люди немолодые, но и не старые, как говорится, зрелые состоявшиеся мужчины, но уже в той поре, когда затруднительно стать участником Олимпийских игр, а на горизонте уже маячит придомовой столик с домино, а в спальне на стуле ожидает уютная пижама и второй год читаемая толстая книга «Былое и думы», писателя случайно разбудившего Чернышевского.

Поезд тем временем набрал скорость, и страстно здороваясь с встречными железными родичами, нёсся между молчаливыми лесами, одетыми в пышные снежные покровы. Попутчики уже переговорили о текущей ситуации в стране и пришли к однозначному консенсусу, обозначив итог полемики непереводимым на другие языки словом капец, рассказали уже и еврейские анекдоты, и о Штирлице, Брежневе, Горбачёве и Ельцине. Сидевший напротив Эдди мужчина хитро ухмыльнулся:

– Господа, а не пора ли нам перекусить, как любят говорить сапёры? Мне кажется, что бутылке коньяка Эдуарда очень одиноко.

Попутчики зашевелились, выкладывая на столик припасы, один сходил к проводнице за стаканами. Спикер-самозванец оглядел стол.

– Из этого набора закусок и продуктов, пользуясь дедуктивным способом Шерлока Холмса нетрудно вычислить социальный статус попутчиков. В частности, такой аспект, как семейное положение в настоящий момент.

Попутчики весело перемигнулись.

– Я совершенно серьёзно говорю, – продолжил мужчина. – Среди нас два Николая, один рядом со мной, другой сидит с Эдуардом. Поэтому для удобства, того, что рядом со мной, буду звать Николаем Первым, а сидящего с Эдуардом Николаем Вторым. Не обижайтесь, ваши величества, один другого стоит. Итак… общий вывод: я утверждаю, что все попутчики, и я в том числе, холосты. Теперь персонально. Только холостяк, давно живущий без семейного уюта и женской заботы, может взять в дорогу две банки консервов «Бычки в томате», половинку ржаного хлеба не в нарезке, варёные яйца и бутылку пива, забыв взять открывалку для консервов и нож. И, кстати, рубашка у вас, товарищ Николай Второй, не глажена, рукава пиджака гармошкой и с засаленными локтями, что говорит о сидячей работой. Вы согласны с моими выводами?

– Абсолютно, Холмс, – рассмеялся Николай Второй, – У меня было три попытки создать домашний уют. Но я скучный человек – бухгалтер, при этом честный и не ворующий. Жизнь показала, что таких не любит не только вороватое начальство, но и женщины – они почему-то любят ворующих. Ради третьей фифы я однажды немного стырил вместе с начальником. Меня посадили, начальник отмазался, фифочка меня забыла, передач не передавала. Выпустили по амнистии, но охоты к женитьбе больше не испытываю. Что не говори, хе-хе, а самая сидячая работа, однозначно, у бухгалтеров.

Шутку с весёлым смехом оценили все.

Спикер повернулся к Николаю Первому.

– Ваше высочество, несомненно, вы человек умственного труда. Давно не менянные очки с такой диоптрией могут быть только у людей много читающих и пишущих…

– Вы правы, свет Холмс Святославович, – рассмеялся очкарик, близоруко щурясь. Пол жизни проработал в Академии наук, специалист по древнеславянской письменности.

Довольный собой спикер кивнул.

– Вы уже несколько лет живёте один. Стараетесь поддерживать внешний вид, но довольно неумело, бороду стрижёте сами, левый край отхватили больше правого. Но периодически, батенька, вы грешите…

– Из чего вы заключили? – рассмеялся Николай Первый.

–Цвет лица, ваше высочество. Несмотря на не малые прожитые года он прекрасен. Он говорит о том, что Кшесинские Матильды Казимировны вас периодически навещают.

Попутчик расхохотался.

– Эпизодически, эпизодически, молодые аспирантки, господа, консультирую, хе-хе, так сказать. Каюсь, грешен. Как специалисту в древнерусской письменности мне известно, что в древние времена мудрые люди призывали к смирению плоти. Сам батюшка Иван Грозный каялся в чрезмерном блуждении чресел. Грешен, грешен. Жён у меня было две, на одной бы женат дважды в надежде, что поумнела. Ах, какие пельмени она готовила! Увы, она тратила семейное время на чтение сонников и оккультных сочинений и даже разучилась делать свои фирменные пельмени.

Спикер усмехнулся и погрозил ему пальцем:

– Но питаетесь вы плохо. Две булочки с заранее намазанным маслом, всё те же яйца и шпроты. Хотя ваш коньяк говорит, что вы сибарит. Я лично, хотя и вложился в общий стол копчёными окорочками, черемшой, домашней колбасой и чачей, но это всё с базара, а не из дома тёщи-умелицы. Кстати, у меня их было три и лучше б я женился на одной из них. Добрейшей души женщина, а её соленья были просто блеск. Давайте-ка, господа, всё же перекусим и искупим безделье амброзией богов.

Специалист по древнерусской письменности, потерев руки, сказал:

– Давно пора. Веселие Руси есть пити, не можем без того быти, говаривал Владимир Красное солнышко. Предадим забвению страшную действительность, инфляцию, скачки цен, ваучеры и их создателя рыжего чёрта Чубайса.

– Предадим, – согласился спикер, – Эдуард, свинтите голову коньяку, представляя, что вы свинчиваете голову этому рыжему чёрту.

Отвинчивая крышку коньяка, Эдди усмехнулся.

– А как же я, Холмс? На десерт оставили?

– Дойду и до вас, потерпите, – спикер, налил себе чачи и поднял стакан, – мир, господа, полон холостяков. Не побоюсь этих слов, они составляют лучшую часть народонаселения. Добровольно, а иногда из-за обстоятельств, они берут на себя благородную и тяжкую миссию по изучению характеров, привычек, модуса вивенди женщин, так сказать. Обогащённые неоценимым опытом они как бы становятся образцом мудрости для молодого поколения, кладезем правды. По моим наблюдениям, уже после медового месяца, а иногда и раньше, новообращённые в мужья юноши начинают завидовать холостым товарищам. Все женатые завидуют холостякам. Холостяк – это звучит гордо! И между прочим, у холостяков есть ещё одно значимое преимущество: то, что общество осуждает в поступках женатых, оно снисходительно прощает холостякам. Примеры золотых или бриллиантовых свадеб – это, скорее примеры беспримерного мученичества и смирения равные деяниям первых христиан. Так выпьем же за многострадальную касту холостяков.

Спикер высоко, по-грузински подняв локоть, выпил до дна.

Попутчики с удовольствием закусывали, шутили. Когда выпили по второй, расслабились и спикер и, наконец, глянул на Эдди.