Рашид стоял, чувствуя, как ледяная волна прокатывается по спине. Это была не уличная угроза ножом. Это была официальная демонстрация силы. Предупреждение, озвученное открыто, при свидетелях, но с таким подтекстом, что придраться невозможно. «Метельщика первого сметают». И Сидорчук был лишь первым веником, который ломался у него в руках. Маркелов показал, что наблюдает. Что контролирует. Что он – «хозяин» этой территории. И законы здесь – его.

Волков подошел, бросил окурок, раздавил его каблуком.

– Ну, вот и познакомились поближе, – пробормотал он. – «Патриарх» лично почтил. Теперь ты у него на карандаше. Очень жирном. – Он посмотрел на Рашид. – Не струсил. Молодец. Но теперь ты точно идешь по минному полю. И мины теперь – не только Сидорчука. И даже не только Гордеева. – Он кивнул в сторону, где исчез Маркелов. – Теперь они с его меткой. И взорвутся так, что от тебя мокрого места не останется. Работай дальше. Факты – твоя единственная броня. Пока она держится.

Рашид взял в руки планшет с актом инвентаризации. Цифры недостач горели на бумаге. Он видел каменное лицо Сидорчука, чувствовал тревожные взгляды комиссии. Он слышал эхо слов Маркелова: «Будьте осмотрительны… Ради общего спокойствия». «Общее спокойствие» – это когда воруют, а следователи молчат? Когда закон гнется под «орденоносцев» и сынков начальников? Когда «Патриарх» правит бал?

Он поднял голову, встретился взглядом с одним из майоров ОБХСС.

– Продолжаем, товарищ майор. Секция электродов. Документы показывают 2000 штук. Фиксируем фактическое наличие.

Его голос звучал ровно. Страх был. Ярость была. Но сильнее было «железное упрямство». Он нашел свою линию фронта. И отступать не собирался. Ни на шаг. Пока держалась броня фактов. Пока он мог ставить подпись под актом, обличающим воровство. Его война только началась. И враг обрел имя и лицо – Виталий Константинович Маркелов. «Патриарх».

Глава 5: Цена Фактов (октябрь 1985 г.)

Холодный складской воздух, пропитанный пылью и горечью выявленных недостач, казалось, впитал и эхо слов Маркелова. «Будьте осмотрительны… Ради общего спокойствия. Метельщика первого сметают». «Патриарх» ушел, оставив после себя не просто угрозу, а осязаемую реальность власти. Его появление было не случайностью – это был расчетливый демарш, карта, брошенная на стол перед всеми: следователями, ОБХСС, комиссией, Сидорчуком. «Я здесь главный. Игра идет по моим правилам».

Рашид чувствовал этот взгляд на спине еще долго после того, как вишневая «Волга» скрылась в утреннем тумане. Но он продолжил работу. Каждую цифру недостачи, каждый неучтенный мешок цемента, каждую банку краски он превращал в строку акта инвентаризации. Факты. Это была его крепость. Его единственное оружие против наглой силы «Патриарха».

Кабинет 217. Стол был завален бумагами итоговой инвентаризации. Цифры кричали о хищении в особо крупном размере. Не на уровне пьяницы-грузчика, а на уровне хорошо организованной схемы. Волков, сдвинув очки на лоб, щурился на сводную таблицу.

– Ну вот, герой, – он постучал карандашом по итоговой сумме ущерба. – Ты докопался. До золотой жилы Сидорчука. Или, вернее, до того, кто стоял за Сидорчуком. Теперь вопрос: что с этим делать? Гордеев уже звонил. Требует доклад и все материалы. Срочно.

– Отдадим, – сказал Рашид, подшивая последний лист в папку. Его руки были испачканы типографской краской и пылью, но движения точны. – Факты – вещь упрямая. Пусть пробуют их оспорить.

– Оспорить? – Волков горько усмехнулся. – Их просто… потеряют. Или найдут «ошибки в подсчетах». Или Сидорчук вдруг вспомнит, что часть материалов была в аварийном состоянии и списана по устному распоряжению какого-нибудь замначальника треста, который сейчас в отпуске на Байкале. Вариантов – масса. А твои факты превратятся в бумажного тигра. Рычащего, но беззубого.

Рашид знал, что Волков прав. Система умела перемалывать неудобные истины. Но сдаваться было рано.

– Сомова, – напомнил он. – Она ключ. Она знает, кто давал указания, кто вписывал лишнее. Ее надо найти. И защитить.

– Сомова? – Волков снял очки, устало протер переносицу. – Лида Сомова, как ты думаешь, где сейчас? В лучшем случае – за тридевять земель, в какой-нибудь глухой деревне у тетки. В худшем… – Он не договорил, но смысл был ясен. – Искать ее – все равно что искать иголку в стоге сена. А «они» уже вычистили за собой. И Сомова – лишь первый мусор.

Кабинет Гордеева. Начальник следственного отдела листал объемистую папку с актами инвентаризации, докладными Рашида и Волкова. Лицо его было непроницаемым, как гранитная плита.

– Значительные недостачи, – констатировал он наконец, откидываясь в кресле. – Факт. Организованная группа. Факт. Сидорчук – явно причастен. Факт. – Он перечислил это монотонно, как будто диктовал протокол. – Однако… – Гордеев сделал паузу, его взгляд стал тяжелым. – Однако, товарищ Муратов, ваша прыть привела к тому, что главный свидетель, Сомова, исчезла. Возможно, запугана именно вашими неосторожными действиями и преждевременными выводами. Это ставит под сомнение всю доказательную базу. Сидорчук, как вы понимаете, уже подал заявление о клевете и давлении. У него есть поддержка парткома треста и… – он многозначительно поднял бровь, – …вышестоящих товарищей.

Рашид почувствовал, как кровь ударила в виски.

– Игорь Семенович! Сомова была запугана до моего вмешательства! Ее исчезновение – прямое следствие давления на нее со стороны тех, кто стоит за хищениями! А поддержка Сидорчука лишь подтверждает масштаб коррупции!

– Коррупция? – Гордеев резко хлопнул ладонью по папке. – Осторожнее с терминами, помощник следователя! Вы не имеете доказательств причастности конкретных вышестоящих лиц! У вас есть Сидорчук и куча бумаг, которые могут быть оспорены! Ваша «принципиальность» обернулась оперативным провалом! Вы спугнули свидетеля, спровоцировали конфликт с важным хозяйственным объектом и навлекли на прокуратуру ненужное внимание! – Он встал, его фигура казалась вдруг огромной и подавляющей. – Дело по хищениям в СМУ-3 передается другому следователю. Для проверки всех обстоятельств, включая ваши методы работы. Вы отстраняетесь. Временно. Пока не уляжется пыль.

И займитесь-ка лучше какими-нибудь хулиганками. Без риска для репутации прокуратуры и… для вашего здоровья. Это приказ.

Рашид стоял, сжав кулаки. Гнев душил его. Предательство. Открытое и циничное. Его факты, его риск, его столкновение с угрозами – все было перечеркнуто одним росчерком пера Гордеева. Система защищала своих. «Патриарх» уже нанес ответный удар – не ножом в подворотне, а через кабинет начальника следственного отдела.

– Я обжалую это решение, Игорь Семенович, – сквозь зубы произнес он.

– Обжалуйте, – равнодушно пожал плечами Гордеев. – Но учтите: пока решение в силе. И… – его взгляд стал ледяным, – …не создавайте себе дополнительных проблем, Муратов. Ради вашего же спокойствия.

Рашид вышел, чувствуя себя избитым. Не физически, а морально. Коридор прокуратуры казался враждебным. Шепоты за спиной звучали громче. Отщепенец. Сорванец. Карьерист, напоровшийся на собственное рвение. Он заперся в кабинете 217. Волков молча протянул ему стакан холодного чая.

– Принял удар? – спросил он без осуждения.

– Принял, – кивнул Рашид, опускаясь на стул. Руки дрожали. – Передали другому. Отстранили. Гордеев… он с ними?

– С ними? – Волков задумался. – Необязательно. Он – с системой. Система сказала: «Хватит копать под СМУ-3». Сидорчук – часть системы. Маркелов – ее бенефициар. А ты… ты – песчинка, которая засорила шестеренки. Система просто стремится к равновесию. К тому самому «общему спокойствию». Гордеев – ее служака. Он выбрал спокойствие отдела, спокойствие треста, спокойствие города. А твои факты… факты мешают спокойствию. Вот и все.

Вечер. Рашид шел домой другим маршрутом – длинным, через освещенные центральные улицы, мимо кинотеатра «Сатурн», где толпилась молодежь. Он боялся подворотен. Боялся тени от фонаря. Боялся глухого голоса: «Муратов?». Угроза «афганца» и коренастого Вити казалась теперь куда реальнее. Если система от него отвернулась, то уличные волки «Патриарха» почуяли слабину.

Он купил в киоске газету «Правда», пытаясь отвлечься. На первой полосе – отчет о трудовых успехах «Главстроя». И фотография – группа передовиков производства. И среди них, чуть сбоку, но с уверенной улыбкой – Виталий Маркелов. «Мастер СМУ-3». Рашиду показалось, что на фотографии Маркелов смотрит прямо на него. С тем же холодным, оценивающим взглядом, что и утром на складе. «Видишь? Я – здесь. Я – свой. А ты – никто».

Он свернул в свой двор. Типичная «хрущевка». Темный подъезд. Он нащупал ключи, стараясь двигаться быстро. Сердце колотилось. Один пролет… второй… его квартира на третьем этаже.

Тень. Резкое движение справа, из-под лестницы, ведущей в подвал. Рашид инстинктивно рванулся вперед, к своей двери. Но было поздно.

Удар. Оглушительный, страшный. Не по голове – в спину, чуть ниже лопатки. Не нож – что-то тяжелое и тупое. Кирпич? Обрезок трубы? Боль пронзила все тело, выбив воздух. Он рухнул на колени, ударившись лицом о холодную бетонную плиту пола. Во рту – вкус крови и пыли. Он попытался перевернуться, закричать, но второй удар обрушился на плечо. Хруст. Дикая боль. Он услышал хриплое дыхание над собой, шаги – не двое, а один. Быстрый, тяжелый. И голос, знакомый – коренастого Вити из подворотни у прокуратуры:

– Говорили же, умник… Не услышал. Теперь услышишь… надолго.

Третий удар пришелся по ребрам. Рашид сжался в комок, пытаясь защитить голову руками. Темнота заволокла сознание. Шаги удалялись вниз, в подвал. Грохот захлопнувшейся двери.

Он лежал в темноте подъезда, на холодном полу. Боль была всепоглощающей. В ушах звенело. Он чувствовал теплую струйку крови, стекающую по спине под одеждой. Страх сменился животным ужасом и… унижением. Они сделали это. Легко. Без свидетелей. Как и обещали. «Внезапная хромота». Или что похуже.

Он не знал, сколько пролежал. Минуту? Пять? Время расплывалось. Потом услышал шаги сверху. Соседка? Он попытался пошевелиться, крикнуть, но выдал лишь стон. Шаги спустились ближе. Женский вскрик:

– Боже мой! Кто здесь?! Муратов?! Что с вами?!

Он узнал голос – Анна Петровна, пенсионерка с пятого этажа. Ее испуганное лицо склонилось над ним.

– Помогите… – прошептал он. – Вызовите… милицию… и «скорую» …

Потом сознание поплыло. Он слышал, как Анна Петровна стучит в двери соседей, как кто-то бежит вниз звонить. Видел расплывчатые лица, наклоненные над ним. Слышал далекий вой сирены. Боль смешивалась с гудящей пустотой в голове. Последней мыслью перед тем, как темнота поглотила его окончательно, было лицо Маркелова на газетной фотографии. И голос Гордеева: «Твоя принципиальность станет твоим же обвинительным заключением».

Очнулся он в белой камере боли. Больничная палата. Резкий запах антисептика. Тусклый свет лампы под абажуром. Голова гудела, тело ныло и горело, особенно спина и плечо. Рука в гипсе. Над ним склонился усталый врач.

– Очнулись? Не шевелитесь. У вас перелом ключицы, два ребра, сильная контузия, ушибы. Повезло – позвоночник цел. Кто вас так, товарищ прокурор?

Рашид попытался ответить, но голос был хриплым и слабым.

– В подъезде… напали… Не видел…

– Типично, – вздохнул врач. – Урки. Обозрели. Отдыхайте. Вам нельзя говорить.

Дверь палаты приоткрылась. В проеме стоял Волков. Его лицо было серым от усталости и… злости. Он кивнул врачу, тот вышел. Волков подошел к койке.

– Жив, – констатировал он без предисловий. – И это главное. Милиция уже тут была? Опрашивали?

Рашид кивнул с трудом.

– Знаю. Пустое дело. «Темный подъезд, не видел нападавшего». Следов – ноль. Свидетелей – только Анна Петровна, которая нашла тебя уже избитым. Расследование будет. Формальное. Как по Кольцову. – Волков сел на табурет, потер лицо. – Гордеев передал: ты на больничном. Надолго. Пока выздоравливаешь – о делах забудь. Особенно о СМУ-3. Оно уже благополучно… пересматривается. Сидорчук пишет объяснительные. Недостачи… списываются на «несовершенную систему учета во времена перестройки». Твои факты, Муратов, оказались дорогим удовольствием. Заплатил по полной. – Он посмотрел на Рашида. В его глазах не было осуждения. Была горечь и понимание. – Теперь ты понял цену фактов в нашем городе? И цену своего упрямства?

Рашид закрыл глаза. Боль, унижение, гнев, бессилие – все смешалось в один клубок. Они сломали его физически. Выбили из игры. Замяли дело. Маркелов выиграл этот раунд. «Метельщика сметают». Он был первым. Гордеев оказался прав вдвойне.

Волков встал, положил на тумбочку пачку печенья «Юбилейное».

– Выздоравливай. Не торопись. И… подумай. Действительно ли этот берег стоит того, чтобы за него умирать? Или может, стоит найти другой? Пока не поздно. – Он вышел, не дожидаясь ответа.

Рашид лежал, глядя в потолок. Белый, безликий, как бумаги в деле СМУ-3, которые теперь превращались в макулатуру. Его берег рушился. Закон, которому он служил, оказался бумажным тигром перед реальной властью денег и страха. «Патриарх» показал, кто здесь хозяин.

Внезапно в палату зашла медсестра.

– Вам передали, – сказала она, ставя на тумбочку рядом с печеньем Волкова черную телефонную трубку стационарного аппарата. – Звонили на пост. Попросили передать, что звонил… отец. Из Баку. Передал, что летит. Первым же рейсом. Сказал… – медсестра запнулась, – …сказал: «Держись, сынок. Я еду».

Рашид почувствовал, как к горлу подкатил ком. Глаза застилали предательские слезы. Отец. Его берег. Его опора. Тот, кто верил в Закон и в него. Отец летел в этот город, где Закон был посмешищем, а правду забивали трубой в подъездах.

Он сжал здоровой рукой край одеяла. Боль пронзила сломанное плечо, но это была другая боль. Ярость вернулась. Холодная, сконцентрированная. Не слепая, а расчетливая. Они сломали ему ребра, но не сломили дух. Они отняли дело, но не отняли правду, которую он знал. Они показали цену фактов. Теперь он знал цену их страха. Страха разоблачения. Страха перед упрямством того, кого не смогли сломать до конца.

Он посмотрел на телефонную трубку – символ связи с отцом, с его миром чести и веры. Отступать было некуда. Другого берега для него не существовало. Эта война стала его судьбой. И он только что получил первое боевое крещение. Кровью и болью. Выздоровление будет долгим. Но возвращение – неизбежным. И когда он вернется, он будет другим. Более опасным. Более осторожным. Более беспощадным к врагам Закона. «Патриарх» и его система еще узнают цену его упрямства. Он дал себе слово. Лежа на больничной койке, с переломанными костями, он начал планировать свое возвращение на поле боя. Война только началась по-настоящему

Глава 6: Костяк (ноябрь 1985 г.)

Больничная палата стала его крепостью-тюрьмой. Белые стены, запах лекарств, монотонный стук капельницы – все напоминало о сломанных ребрах, перебитой ключице и унизительной беспомощности. Но хуже физической боли была гнетущая тишина прокуратуры. Ни звонков от Волкова (после того первого визита), ни запросов от милиции по поводу нападения (формальное «расследование» зашло в тупик на второй день), ни даже язвительного окрика Гордеева. Его вычеркнули. Как будто Рашида Муратова, помощника следователя, принципиального и неудобного, никогда и не было. Дело СМУ-3 растворилось в архивах, Сидорчук остался на свободе, а Виталий Маркелов по-прежнему восседал в своей вишневой «Волге» или в кабинетах Дома Союзов, неприкосновенный «Патриарх».

Дверь открылась без стука. Рашид, дремавший в полузабытьи под действием обезболивающего, вздрогнул. Инстинктивный страх – образ коренастого Вити с трубой – пронзил его прежде, чем сознание распознало фигуру в проеме.

Ильдар Муратов. Высокий, подтянутый, но сейчас – сгорбленный под тяжестью чемодана и пережитого ужаса. Его лицо, обычно сдержанное и уверенное, было серым от бессонной ночи перелета, а глаза – запавшими, полными немой боли и ярости при виде изуродованного сына.

– Рашид… – вырвалось у него хрипло. Он бросил чемодан на пол, шагнул к койке, осторожно, словно боясь сломать сына еще больше, обнял его здоровое плечо. Руки отца, крепкие от работы с металлом, дрожали. – Сынок… Что они с тобой сделали?

Рашид не смог сдержаться. Комок подступил к горлу, предательские слезы жгли глаза. Он уткнулся лицом в грудь отца, в знакомый запах бакинской пыли, табака «Прима» и чего-то неуловимо родного, что было «домом». В этом объятии рухнула вся броня, вся показная стойкость. Он чувствовал себя не следователем, а маленьким мальчиком, избитым во дворе хулиганами.

– Ата, Отец… – прошептал он, голос сорвался. – Они… они просто…

– Молчи, сынок, молчи, – Ильдар гладил его по голове, сжимая зубы так, что скулы выступили белыми буграми. Его взгляд скользнул по гипсу, по синякам на лице Рашид – карте преступной наглости. В глазах Ильдара закипала ярость. Ярость отца, чьего ребенка тронули. – Я все знаю. Анна Петровна звонила в Баку. Рассказала. И этот Волков… он нашел меня в гостинице. Тоже рассказал. Про склад. Про Маркелова. Про Гордеева. Про всю эту… грязь.

Ильдар отстранился, сел на табурет, не отпуская руки сына. Его глаза стали холодными, аналитическими. Бакинский слесарь-судоремонтник, прошедший огонь и воду советской реальности, включая «разборки» на верфях, включал «режим осады».

– Теперь слушай меня внимательно, Рашид, – голос Ильдара стал тихим, но таким же твердым, как сталь балок, с которыми он работал. – Эти твари сломали тебе кости. Но они не сломали тебя. Понял? Не сломали. Ты – Муратов. У нас в роду не было трусов и предателей. Твой дед в сорок третьем под Сталинградом… – Он махнул рукой. – Неважно. Главное – ты жив. И теперь у тебя есть я. Мы будем биться вместе. Но не так, как ты начал.

– Как? – спросил Рашид, вытирая лицо здоровой рукой. Голос окреп. Ярость отца была заразной. – Гордеев отстранил меня. Дело закрыли. Милиция бездействует. Маркелов… он везде. Как бороться?

– Слепо ты полез, сынок, – покачал головой Ильдар, но без упрека, с горечью опыта. – На рожон. Как твой дед. Но времена не сорок третьи. И враг не в окопах напротив. Он – в системе. Владеет ею. Ты показал зубы, но не нашел слабое место. Ты атаковал Сидорчука – винтик. А надо бить по «механизму». По связям. По деньгам. И бить тихо. Пока они не ждут.

– У меня были факты! – вырвалось у Рашида.

– Факты – это хорошо. Но их надо уметь применить, – возразил Ильдар. – Ты бросил их Гордееву в лицо как вызов. А надо было – как ловушку. Ты испугал Сомову, вместо того чтобы взять ее под защиту сразу, тайно. Ты не нашел слабого звена. Кольцов? Он – жертва. Сомова? Ее убрали. Сидорчук? У него ордена и крыша. Кто следующий? Кто боится больше всех? Кто знает все ниточки, но не имеет брони партбилета или страха перед Маркеловым?

Рашид задумался. Образы мелькали: запуганная Лида, каменный Сидорчук, пьяный Кольцов…

– Бухгалтерия? – предположил он. – Там же должны быть документы… настоящие.

– Возможно, – кивнул Ильдар. – Но это рискованно. Или… – он прищурился, – …твой «афганец». Со шрамом. Он исполнитель. Низшее звено. У таких часто, длинные языки, если надавить правильно. Или… – Ильдар сделал паузу. – Тот, кто боится стать следующим Кольцовым. Кого Маркелов может в любой момент сдать, как Сидорчук сдал грузчика.

Две недели спустя.