Посвящается Пабло Лейве

Я жажду имя каждое прожить,

Каким издревле пламя мирозданья

Тела и вещи смертных наделило.

Хорхе Гайтан Дуран^[1]

Меня заперли в прозе.

Эмили Дикинсон

Juan Gabriel Vásquez

Los nombres de Feliza

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency, S. L. U.

© Juan Gabriel Vásquez, 2024

© Анна Беркова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

I. Зима в Париже

В ту пору мои дни были заполнены мыслями о недолгой жизни Фелисы Бурштын. Стояла необычно теплая осень; по утрам я рано покидал свое временное жилище и отправлялся вдоль широких бульваров в сторону Монпарнаса – там Фелиса в молодости училась работать с глиной и там же она безвременно ушла из жизни четверть века спустя. Маршрут занимал двадцать минут: начинался около станции метро Ле-Гобелен, следовал мимо здания, где некогда жила художница и скульптор Камилла Клодель, и завершался у места моей работы – маленькой комнатушки, окно которой, затененное ветвями акации, выходило на улицу Гранд-Шомьер. На этой короткой улице – она целиком просматривалась из моей студии – располагалась Академия искусств: Фелиса училась здесь в пятидесятые годы; а стоило завернуть за угол и прошагать еще три-четыре минуты, как можно было оказаться перед рестораном, где она умерла в тысяча девятьсот восемьдесят втором. «Целая жизнь, заключенная в паре парижских кварталов», – думал я, проходя по этим улицам; меня не покидала необъяснимая уверенность, что только таким образом – часто глядя на то, на что смотрела она, – я смогу узнать, почему Фелиса так рано ушла из жизни, всего в сорок восемь лет, и вдобавок так далеко от родины, в восьми тысячах километров от нашей страны, которую она всегда любила, несмотря на все пережитые страдания.

Но вскоре я пришел к выводу, что понять Фелису – задача не из легких. Но с ней вообще ничего легкого и не предполагалось. Сложности начинались уже с самого ее имени – новым знакомцам оно было настолько не по зубам, что она была вынуждена постоянно давать какие-то пояснения, исправлять орфографию, сокрушаться над ошибками – уже неисправимыми – в заголовках газетных статей, или же стремилась всем и каждому изложить длинную историю своей семьи, и все ради того, чтобы под конец категорично заявить: мол, нет на свете более чистокровного колумбийца, чем она, невзирая на запутанную генеалогию и зашкаливающее количество согласных в фамилии. Не было простым и легким ни одно событие в ее жизни: не были легкими ни заблуждения, ни удачи; ни любовь, ни ненависть; не были простыми ни провалы, ни недооцененный успех. Жизнь Фелисы напоминала легенду, но легенду эту создавала она сама: своей вызывающей свободой, которую многие воспринимали как оскорбление, двусмысленными и туманными ответами на вопросы журналистов – казалось, ничто не доставляет ей большего удовольствия, чем сбивать их с толку, – и, в первую очередь, выходящими из-под ее сварочного аппарата творениями, прихотливо перекрученными металлическими формами или же загадочными конструкциями: они словно бросали вызов зрителю, вместе с тем приводя его в смятение. Никто не мог понять, почему эти фигуры, даже отдаленно не напоминающие человеческие, способны вызывать то сострадание, то гнев, то смех, то вожделение, как привычные нам античные скульптуры, высеченные из каррарского мрамора.

Порой, проходя по улице, где находилась Академия, я замедлял шаги напротив двери, закрытой для любого, кто не был ее учеником или учителем. Фасад здания с огромными прозрачными окнами украшало множество мраморных табличек с именами мастеров ушедшей эпохи, словно они еще жили и работали в наши дни, – Влерик^[2], Брайе^[3], Жером^[4], Артозул^[5]; центральное место среди них занимало – золотыми буквами на сером фоне – имя наставника Фелисы, Осипа Цадкина^[6], а ниже скромно значилось: скульптор. Неизвестно, сколько раз Фелиса ступала по этому тротуару, сколько раз останавливалась у этих гигантских окон, но в какой-то миг той осенью я начал представлять себе, как она размашистым шагом проходит через узкую дверь, как громко хохочет – ее смех еще долго отдается эхом; она не ведает, что умрет в паре кварталов отсюда, в русском ресторане, в окружении пятерых человек, которые ее любили. И вот я стою здесь, в маленькой студии на той же улице, что и Академия, спустя сорок один год и восемь месяцев после смерти Фелисы; моя жизнь протекала под знаком ее жизни, я думал о ней по шесть, десять, четырнадцать часов в сутки, старался яснее разглядеть ее, внимательно смотрел то ли на нее саму, то ли на ее призрак: в общем, воображая ее так, как если бы мне предстояло изваять ее в глине. Конечно же, у меня было подспорье: на рабочем месте скопились груды фотографий и документов, рассказывающих о Фелисе, своеобразных посланцев из прошлого, с чьей помощью я шаг за шагом реконструировал ее жизнь; в моей памяти были свежи беседы – долгие часы бесед – с людьми, окружавшими ее в те годы, а особенно с человеком, который был мужем Фелисы на момент ее смерти: с Пабло Лейвой.

Мы познакомились в Боготе за полгода до моего приезда в Париж. Он пригласил меня к себе, в квартиру на Восточных холмах, чтобы рассказать о последних днях, проведенных с Фелисой – точнее о тех днях, когда они жили вместе в Париже, не подозревая, что их время на исходе. Вот уже несколько лет Пабло писал статьи о проблемах окружающей среды, сколь компетентные, столь и воинствующие; он был одержим этой борьбой и считал ее делом своей жизни. Печатался он и в газете «Эспектадор»^[7], издании, где я какое-то время вел авторскую колонку; таким образом, его лицо – вернее, размытая фотография на газетной бумаге – было мне отчасти знакомо. В свои восемьдесят три года он продолжал носить бороду, которой обзавелся еще в далекой юности и которая сейчас выглядела уже не такой густой и к тому же изрядно поседела. Пабло вежливо приветствовал меня из кресла-качалки; на столе перед ним красовались две бронзовые фигуры – я незамедлительно узнал их – творения Фелисы Бурштын. И вот там, в присутствии этих молчаливых свидетелей иной эпохи, он предался воспоминаниям о женщине, по-прежнему присутствовавшей в его жизни, пусть и не самым очевидным образом.

Но воспоминания – особенно болезненные – не возникают как по волшебству только от того, что мы их призываем; нет, их нужно обхаживать и лелеять, словно пугливых зверюшек, которые не осмеливаются подойти поближе; а порой приходится использовать приманку, чтобы вызвать их из норы. Мне хотелось бы попросить у Пабло прощения за то, что я заставил его вызывать в памяти горькие моменты – ведь никто не обязан изо всех сил удовлетворять чужое любопытство, – но прежде всего за то, что я нарушил священное право человека на забвение. Был ли я непрошенным гостем, беззастенчиво вторгшимся в его дом, чтобы узнать о Фелисе Бурштын, точнее, узнать ее, насколько это представлялось возможным, или узнать ее настолько глубоко, чтобы начать видеть мир ее глазами? В любом случае, я понял, что во время нашего разговора Пабло вспоминает некоторые вещи впервые за долгие годы, и было очевидно, – казалось, он наощупь подыскивает слова, закрывая глаза, словно их жжет невидимое пламя, – каких усилий стоит ему этот труд. «Нет, это я не слишком хорошо помню», – не раз извинялся он. Или: «Я еще должен подумать». Но ни единого раза он не сказал: «Об этом я говорить не хочу».

На протяжении двух последующих месяцев упрямо-уклончивая память Пабло начала потихоньку раскрывать свои секреты. Тем временем я устраивался в съемной квартире в Париже, чтобы продолжить свои изыскания, беседовал с другими свидетелями жизни Фелисы, добывал информацию и собирал документы; обитая зеленым сукном доска над моим рабочим столом постепенно покрывалась старыми газетными вырезками и черно-белыми фотографиями, а мы с Пабло возобновили общение уже в эпистолярном жанре, в лучших традициях старинных романов. Он отправлял мне длинные файлы в Word, рассказывая не только о том, чем я интересовался, но и о том, о чем я не спрашивал, а зачастую и сам присылал вопросы, смысл которых сводился к одному: чего я искал в наших беседах? В какой-то момент он спросил в лоб: «Что ты хочешь узнать?». Я мог бы изобрести красноречивые аргументы, оправдываясь давнишней страстью к изучению своевольных сил истории и политики, вернее того, как эти силы пагубно вмешиваются в нашу частную жизнь. Но я не стал этого делать. Я рассказал Пабло о своем первом визите в Париж в тысяча девятьсот девяносто шестом; о непонятной болезни – она подкосила меня через несколько месяцев, об ошибочных диагнозах и беспокойстве врачей. Поведал я и том, как в те дни, преисполненные неуверенности в будущем, начал читать недавно изданную в Колумбии книгу: она приехала в моем чемодане вместе с пятью романами Фолкнера, четырьмя – Варгаса Льосы^[8] и дурно отпечатанным трехтомником Борхеса. Наверное, то, что мы читаем в трудные периоды своей жизни, влияет на нас особым образом; во всяком случае, именно так и произошло с этим томиком, который сопровождал меня в бесконечные часы ожидания в разнообразных медицинских кабинетах или во время долгих поездок на метро; я выбрал его среди прочих, потому что это был сборник коротких текстов, что позволяло читать урывками, когда внимание отвлекалось на совершенно другие события. Назывался он «Газетные заметки», на обложке красовались крылья бабочки; в нем были собраны тексты авторских колонок Габриэля Гарсиа Маркеса, опубликованные с тысяча девятьсот восьмидесятого по восемьдесят четвертый год. Одна из этих заметок, датированная двадцатым января восемьдесят второго года, начиналась сообщением:

«Колумбийская художница и скульптор Фелиса Бурштын, находившаяся в изгнании во Франции, умерла от печали в десять часов пятнадцать минут вечером в прошлую пятницу, восьмого января, в одном парижском ресторане».

Мне было двадцать три года, и я не знал, кто такая Фелиса Бурштын. Уже тогда мне стоило бы задать себе вопросы, которые я начал задавать только со временем: почему она жила в изгнании, почему во Франции, и почему Гарсиа Маркесу было так много о ней известно? Но в тот миг мелькнувший в моей голове вопрос – без него, вероятно, не возникли бы и другие, тот самый первоначальный вопрос, который не давал мне покоя все двадцать семь лет, минувшие с той поры, – был совсем иным.

– Почему от печали? – спросил я Пабло. – Вот что мне нужно знать. Почему Фелиса страдала от печали, да еще так сильно, что умерла?

В конце сентября Пабло на несколько дней выбрался в Париж. Здесь он провел судьбоносные годы своей молодости еще до того, как встретился с Фелисой: в двадцать четыре года он приехал сюда с дипломом инженера-химика в кармане, получив за академические заслуги щедрую стипендию от нескольких колумбийских спонсоров, таких как Банк Республики и Национальная федерация производителей кофе. Вместо того, чтобы отправиться в Соединенные Штаты, как поголовно поступали все представители его поколения, он предпочел Париж; этот город проигрывал географически за счет огромного расстояния от Колумбии, но был куда ближе Пабло по темпераменту. Здесь он завершил образование и получил докторскую степень в области, определившей всю его дальнейшую жизнь; здесь же он присутствовал при уличных боях революции тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года и даже не раз помогал студентам, получившим ранения в столкновениях с полицией; сам же он, однако, участия в протестах не принимал, поскольку именно в то самое время обнаружил у себя врожденную аллергию на любого типа насилие.

– Знаешь, как крепка моя связь с Парижем? – спросил он по телефону. – Здесь я впервые отрастил бороду. И смотри-ка, ношу до сих пор.

Мы договорились встретиться в «Кафе дю Метро», заведении на бульваре Сен-Жермен. Место это выбрал я, и тому имелось весьма простое объяснение: оно находилось в двух шагах от улицы Рю-де-Бьевр, где в свое время жили Пабло и Фелиса. В этом кафе однажды вечером, плавно перетекшим в ночь, на террасе за круглым маленьким столом – где одни соседи сменялись и сменялись другими, как в игре «музыкальные стулья», перед неумолимо растущей вереницей пустых кофейных чашек, которые со временем уступили место бокалу белого вина, – мы погрузились в решение задачи, заведомо невыполнимой: восстановить прошлое, эту неудобную территорию, существующую лишь в тот момент, пока мы о ней говорим. Небо над головой очистилось от облаков и изменило цвет, зажглись фонари, и их свет по-новому заиграл на лицах людей, а мы продолжали сидеть там – два человека, разделенные четырьмя десятилетиями жизненного опыта: я слушал рассказ Пабло с неослабным вниманием, словно в нем скрывалась тайна, неизмеримо важная для моего собственного существования, а он вспоминал – настолько подробно, насколько мог, – ту январскую пятницу, которую столько раз мечтал предать окончательному забвению.

Когда мы вышли из кафе, уже опустилась ночь.

– Мы часто ходили по этим тротуарам, – сказал Пабло. – Можно сказать, это был наш квартал.

Мы влились в вечерний поток пешеходов, наслаждавшихся еще не остывшим воздухом той необычайно теплой осени, и направились к перекрестку с Рю-де-Бьевр, как если бы это само собой подразумевалось.

– Дом двадцать пять, – произнес Пабло. – Честно говоря, давненько я сюда не заглядывал.

В нашей беседе Пабло упоминал о необычной особенности этого здания: прямо напротив располагалась личная резиденция президента Франсуа Миттерана^[9]. Пабло с Фелисой время от времени встречали его около дома – обычное дело при близком соседстве, – и не раз смотрели на него из своего окна на втором этаже. Когда мы подходили к дому двадцать пять, мне захотелось убедиться, действительно ли дверь особняка Миттерана видна оттуда; и не потому, что у меня возникали сомнения в точности воспоминаний Пабло, а скорее потому, что я никак не мог избавиться от извечной журналистской привычки проверять все на свете, включая даже несущественные на первый взгляд детали; мне казалось, будто непочтительное отношение к мельчайшим истинам мира чувств способно низвергнуть всю человеческую жизнь – в данном случае жизнь Фелисы – в геенну лжи.

Рю-де-Бьевр – короткая и тесная улочка – начинается от бульвара Сен-Жермен и заканчивается у реки; тротуары там такие узкие, а машины проезжают так редко, что люди предпочитают ходить прямо посреди мостовой.

– В то время здесь все было перекрыто из соображений безопасности, – сообщил Пабло, когда мы оказались на месте. – В начале и конце улицы стояла пара вооруженных жандармов, пропускали только тех, кто здесь жил. В первые дни у нас спрашивали документы, а потом уже стали узнавать и пускали так.

И там, в доме номер двадцать пять, в этой квартире на первом этаже – как принято считать у французов^[10], – Фелиса проснулась в ту январскую пятницу, которой суждено было стать последним днем ее жизни. На узком фасаде здания умещалось всего по два окна на этаж, каждое обрамляли белые деревянные наличники, а за стеклом виднелись полуоткрытые шторы. И вот я стоял там, на погруженной в ночной сумрак улице, почти сорок два года спустя, и думал о той женщине; я хотел рассказать ее историю, пытался понять, чем она занималась утром своего последнего дня; вернее, я задавался вопросом, как начинает свой последний день человек, переживший подобное тому, что выпало на долю Фелисы. Пабло же, не догадываясь о моих мыслях, указал на два окна своей бывшей квартиры.

– Они плохо закрывались, – сказал он. – Из щелей сильно дуло. Я помню это потому, что все постоянно твердили, будто та зима была одной из самых холодных за последние годы. А тот день вдобавок оказался самым морозным за всю зиму. Да, это тоже помню: в газетах писали, что ночью ожидается снегопад.

Но им нравилась эта квартира. Тогда было трудно найти жилье. Фелиса приехала в Париж одна, за два месяца до приезда Пабло; хотя она знала нескольких местных колумбийцев, никто не потрудился ей помочь. А вот поддержала ее, напротив, Пайя Контрерас, чилийка, ставшая легендой среди латиноамериканских беженцев, поскольку неотлучно находилась рядом с Сальвадором Альенде во время штурма Ла-Монеды, будучи его секретаршей и любовницей^[11]. Пока соотечественники засыпали Фелису пустыми обещаниями или лицемерными выражениями сочувствия, а порой и попросту прятались от нее, опасаясь, что их имена могут с ней связать, Пайя повела себя как настоящий друг, хотя их знакомство и не было таким близким, как с остальными собратьями по несчастью. Конечно, Пайя пережила катаклизм государственного переворота; на чужбине она оказывала содействие бесчисленному множеству чилийцев, бежавших от Пиночета^[12], и была способна понять человека, который или потерял свою страну, или которого изгнали власти, или который сам отправился в ссылку, чтобы избежать чего-нибудь похуже. Таким образом, Фелиса нашла приют в доме Пайи и уже оттуда начала поиски жилья. Каждое утро она ходила к телефону-автомату на углу, чтобы не вводить свою хозяйку в расходы, и звонила по объявлениям, пока не заканчивались монеты. А потом отправлялась куда глаза глядят, стараясь развеять свою печаль на столь хорошо знакомых улочках в ожидании приезда Пабло.