– Ронан, беги домой к мамочке, – велел паршивцу Гибси, подталкивая его к выходу из раздевалки. – Может, она достанет твои наборы лего. – Открыв дверь, Гибси другой рукой выпихнул его. – Ты не готов играть с большими мальчиками.

– Спорим, Шаннон так не скажет, – огрызнулся Ронан, возвращаясь в раздевалку. – Точнее, не сможет сказать… – он вперился в меня и зловеще улыбнулся, – когда мой член застрянет у нее в горле.

– Еще одна подобная фраза о ней, – вскипел я, стиснув кулаки, – и я тебе голову на хер оторву.

– Между прочим, утром, на уроке французского, я сидел позади нее, – продолжала эта тварь, скалясь во весь рот. – Если б я знал, что она прячет под юбкой, то был бы с ней дружелюбнее. Но всегда есть завтра, – подмигнув, добавил он.

– Вот так, парни, подписывают себе смертный приговор, – пробормотал Хьюи и поднял руки, показывая, что устраняется. – Мелкий глупый яйцетряс.

Никто не попытался меня удержать, когда я кинулся к Ронану.

Никто не отважился.

На сегодня у меня кончился запас терпения, и парни это знали.

– А теперь слушай меня, говносос, – прошипел я. Одной рукой я обхватил его шею, другой закрыл дверь в раздевалку, чтобы обошлось без зрителей. – И слушай внимательно, повторять не буду.

Толкнув Ронана к бетонной стене, я встал к нему вплотную, возвышаясь на целых шесть дюймов.

– Я тебе не нравлюсь. Мне это понятно. Я тоже от тебя не в восторге. – Я сдавил ему горло; ощутимо, но не так, чтобы он задохнулся. Я ведь собирался кое-что ему втолковать, а не совершать преступление. – Ты не обязан меня любить. Но поскольку я капитан этой команды, а значит, и твой капитан, на поле ты делаешь, как я говорю.

Шестнадцатилетний Ронан при росте в пять футов и десять дюймов вовсе не был коротышкой, но я в свои семнадцать с двумя третями и с ростом шесть футов и три дюйма был здоровенный громила.

Вне поля я редко использовал свои габариты для устрашения, но сейчас именно это и собирался сделать.

Я был по горло сыт этим фриком и его грязным ртом. Он не знал, что такое уважение, и, может, я сумею направить его извращенный гонор и агрессию на себя.

Не на нее.

Мне не нравилось, я просто не выдерживал, когда он говорил о ней такие вещи, и я не собирался это терпеть.

Ее беззащитный взгляд не давал мне покоя, ломая последние шаткие барьеры самообладания.

– Когда я что-то говорю своей команде, – продолжал я, уже рыча, потому что вспомнил сиротские синие глаза и утратил способность хладнокровно рассуждать, – когда я предупреждаю всех и тебя в том числе, чтобы оставили эту несчастную девчонку в покое, я жду, что ты меня услышишь. И подчинишься. А вот дерзостей и упрямства не жду. – Из горла Ронана вырвался сдавленный звук. Я немного ослабил хватку, но руку не убрал. – Все понял?

– Да пошел ты! – выдавил Ронан, хрипя и брызгая слюной. – Ты не можешь мне приказывать. Ты мне не отец! – все тем же хриплым голосом заявил он.

Засранец.

Даже сейчас он бросал мне вызов, зная, что не выиграет.

– На поле, сучонок, я твой отец. – Я мрачно улыбнулся и посильнее надавил ему на горло. – Ты этого не понимаешь, поскольку ты высокомерная, самовлюбленная шкодливая скотина. – Я надавил еще сильнее. – А вот они понимают. – Другой рукой я указал на игроков. Все они смотрели на нас, но никто не вмешивался. – Каждый из них понимает. Они знают, что к чему. Они все знают, что ты в моей власти, – уже спокойнее добавил я. – Если ты, мелкий, будешь и дальше испытывать мое терпение, я не посмотрю, кто у тебя родственник, и из команды ты вылетишь. А если только ты окажешься рядом с этой девчонкой, тебя сам Бог не спасет.

Решив, что достаточно напугал отморозка и он понял мои доводы, я убрал пальцы с его горла и отошел.

– Ну что? – Я скрестил руки на груди, глянул на него и спросил: – Теперь тебе понятно?

– Угу, – прохрипел Ронан, продолжая метать в меня молнии.

Я не возражал.

Пусть мечет сколько хочет.

Он может сделать куклу вуду, похожую на меня, и сплошь исколоть иголками. Или до конца дней ненавидеть меня всем нутром. Мне было плевать.

Мне требовалось его подчинение.

– Я понял, – процедил он.

– Пай-мальчик. – Я с усмешкой потрепал его по щекам. – А теперь двигай отсюда.

Ронан что-то бормотал о своих дурных предчувствиях, но меня это уже не трогало. Пусть себе бормочет. Я отправился в опустевшую душевую, чтобы горячей водой ошпарить и смыть накопившуюся внутри злость.

– Джонни, можно тебя на пару слов? – спросил Кормак Райен, одиннадцатый номер, наш левый крыльевой.

Он вошел в душевую следом за мной. Я уже собирался снимать шорты. Услышав вопрос, я резко обернулся и раздраженно посмотрел на него.

– Это может подождать? – напряженно, сквозь зубы спросил я, смерив его взглядом.

При виде Кормака утихшая злость вспыхнула снова. Я прекрасно знал, о чем он намерен говорить. Точнее, о ком.

О Белле.

Говорить следовало несколько месяцев назад.

А сейчас, да еще при моем настроении, шансы на то, что мы ограничимся разговором, были невелики.

Похоже, Кормак это понял, поскольку кивнул и отошел к двери.

– Ладно, не буду мешать, – ответил он, сглотнув. – Поймаю тебя в другой раз.

– Да, – равнодушно бросил я, провожая его взглядом. – Как-нибудь.

Я тряхнул головой, разделся и зашел в душевую кабину.

Повернув на себя хромированную лейку душа, встал под ледяную воду и ждал, пока она нагреется.

Уперся ладонью в кафельную стену, опустил голову и сокрушенно выдохнул.

Новой разборки мне не надо.

Первостепенно провести сезон без неприятностей, даже в этой сраной школьной лиге.

Драки с товарищами по команде не улучшат мою репутацию.

Хотя кулаки чешутся.

Когда я вылез из душа, парни давным-давно разошлись по урокам. В раздевалке я остался один.

На занятия я не торопился: предпочел набить желудок едой и добавить сверху протеиновый смузи. То и другое у меня было с собой.

Только закончив есть, я заметил лежащий на сумке голубой пакет со льдом. К пакету была прикреплена записка: «Охлади яйца, Кэп».

Долбаный Гибси.

Мотнув головой, я снова плюхнулся на скамейку, завернул пакет со льдом в старую футболку, распахнул полотенце и сделал ровно то, что было написано.

Закончив морозить яйца, я нашел лучшее время, чтобы уделить внимание своим хроническим травмам, больше всего из которых беспокоил жуткий шрам в паху.

Кожа там набухла, горела, чесалась и выглядела просто отстойно.

Получить травму и продолжать играть – обычное дело для парня в моем положении. Я держался восемнадцать месяцев, и все это время мне становилось только хуже. Наконец я перестал упираться и в декабре согласился на операцию.

Провести четыре дня в больнице, лежа на спине и корчась от боли, потому что подцепил инфекцию, было уже херово, но последние три недели послеоперационной реабилитации стали сущей пыткой.

Врач утверждал, что мое тело успешно выздоравливает. Он выписал меня, разрешив тренироваться и играть; в основном потому, что я нагло соврал о своем состоянии, но кровоподтеки и неестественный цвет кожи вокруг моего «хозяйства» надо было видеть.

И там все адски болело.

Член, яйца, пах, ляжки.

Все вопило от боли.

Каждую секунду.

Не знаю, что причиняло яйцам больше боли: травма или необходимость кончить.

Помимо родителей и тренеров о подробностях операции знал только Гибси. Отсюда и его пакет со льдом.

Он был моим лучшим другом с тех пор, как мы переехали в графство Корк. Этот переросток с лохматыми каштановыми волосами имел склонность трахать девиц из школьной администрации, а от его пофигизма меня корежило, но я знал, что могу на него положиться.

Он умел держать язык за зубами – потому я ему все и рассказал.

Иначе бы и рта не раскрыл.

Рассказывать о подробностях любой травмы всегда опасно, верный путь сделать больное место мишенью для команды соперников.

И, кроме того, об этой травме говорить было стыдно.

По природе я уверенный в себе человек, но ходить с неработающим членом и не знать, когда это закончится, значит подвергать самооценку серьезному испытанию.

Я уже счет потерял медицинским спецам, которые за последний месяц тыкали в мои яйца и мяли их; разумеется, никакого удовольствия мне это не доставляло.

После операции я оклемался быстро. Проблема была в другом: каждая эрекция сопровождалась чудовищной, обжигающей болью.

Это знание досталось мне очень тяжело. Все случилось в одну из суббот, после сраного порномарафона, в результате которого меня отвезли в неотложку. Та еще поездочка.

Было это накануне Дня святого Стефана^[18], через десять дней после операции. С самого утра я скулил от жалости к самому себе. А парни без конца слали мне эсэмэски и спрашивали, приду ли я в паб. Поэтому, улегшись в кровать, я включил порнуху, чтоб утешиться.

От голых сисек актрисы мой член пробудился.

Чувствуя легкий дискомфорт, я тем не менее порадовался, что он сохранил работоспособность, и начал дрочить, стараясь не касаться швов в паху.

Двух минут хватило, чтобы понять, какую жуткую ошибку я совершил.

Жуть началась перед самым оргазмом.

Яйца сжались, как всегда бывало, когда кровь устремлялась к головке пениса, однако мышцы бедер и паха свело судорогой, и не в хорошем смысле.

По телу разлилась жгучая боль, такая сильная, что я издал дикий крик и выблевал содержимое желудка прямо на постельное белье.

Такой боли я не испытывал никогда в жизни.

Единственный способ это описать – как будто меня без конца лупили по яйцам и одновременно тыкали в член раскаленным прутом.

А на экране актриса с силиконовой грудью уже громко вопила: «Глубже! Сильнее!» – ее вопли возбуждали и лишали всех шансов избавиться от стояка.

Я рухнул с кровати и на четвереньках пополз к телевизору с намерением заехать кулаком по экрану.

И тут в комнату ворвалась мама.

Кончилось тем, что ей пришлось помогать мне одеться, и в процессе, понятно, мне досталось и за стояк, и за порнуху. Потом она отвезла меня в больницу, где врачиха отчитала за «вред, причиненный самоудовлетворением».

Без шуток, так она и сказала, а потом закатила целую лекцию об опасностях преждевременной мастурбации после серьезных операций вроде моей и о долгосрочных последствиях, которые это может иметь для пениса. И все это время сидела рядом мама!

Через семь часов, после нескольких анализов крови, дозы морфина и осмотра тестикул, меня отпустили домой, выписали кучу антибиотиков и строго-настрого запретили притрагиваться к собственному пенису.

Это произошло две недели назад. С тех пор я к нему не притрагивался.

Я был травмирован.

Я был сломленным человеком.

Конечно, надо еще сказать спасибо, что у меня не повредились нервы в паховой области, поэтому со временем все заживет и снова заработает, но на данный момент я был почти восемнадцатилетним обозленным парнем со сломанным членом и расплющенным эго.

А говнюк по имени Ронан Макгэрри думал, что мне все преподносят на блюдечке.

Знал бы он о жертвах, на которые я иду, о том, как толкаю тело к пределу возможностей, вряд ли бы сказал такое.

А может, и сказал бы.

Я ему был настолько не по нутру, что он не сможет отказаться от кампании «Я ненавижу Джонни».

Только плевать я на это хотел.

Меньше двух лет в школе, может, еще год учебы при Академии.

А после этого свалю из Баллилагина и забуду всех Ронанов Макгэрри с их тупой завистью.

Я вытянул ноги и осторожно нанес на травмированный пах противовоспалительный гель, прикусывая губу, чтобы не орать от боли.

Зажмурив глаза, заставил себя пройтись руками по бедрам, выполняя упражнения, которые физиотерапевт велела делать после каждой тренировки.

Закончив с этим и убедившись, что не теряю сознание от боли, я сделал массаж плеч, локтей, лодыжек, прорабатывая последствия старых травм, как положено добросовестному ученику.

Хотите верьте, хотите нет, но мое тело находилось в великолепной форме.

Травмы, перенесенные за одиннадцать лет игры в регби, включая разрыв аппендикса и миллион сломанных костей, казались пустяком по сравнению с теми, что получали парни в Академии.

И это было хорошо, поскольку я стоял на пороге заключения выгодного контракта и карьеры профессионального регбиста.

А чтобы все получилось, я должен был быть так же близок к совершенству во всех прочих областях жизни.

Это означало и безупречные действия на поле, и поддержание оптимального уровня телесного и душевного здоровья. И еще – не искать приключений на свою голову (и член тоже).

Попробуй забудь про осторожность, когда тренеры из Академии постоянно поучают: сейчас в карьере каждого из нас наступает поворотный момент, и потому ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах нельзя допустить, чтобы девчонка вскружила нам голову или захомутала нас младенцем.

Да хрена там!

Я скорее оттяпаю свой полудохлый член, чем попадусь в подобную ловушку.

Презервативы и противозачаточные средства были абсолютно необходимы.

Я всегда носил с собой презервативы и всегда использовал. Точнее, если девчонка, с которой я оказался в постели, не принимала таблетки или не предохранялась иным способом или я сомневался в ее честности, я всегда надевал презерватив.

Никакого риска.

Никаких исключений.

«Сейчас это не имеет значения», – подумал я, глядя на свои покалеченные яйца.

Приходилось не только заботиться о том, чтобы внезапно не стать папашей и не подцепить венерическую болезнь, но и поддерживать высокую успеваемость.

Все это делалось ради скаутов^[19] и потенциальных клубов. Тем и другим требовалось совершенство.

Они хотели лучших игроков из лучших школ и престижных университетов страны.

Они хотели наглядных доказательств успеха: спортивных кубков и безупречных аттестатов.

Изнуряющий труд, но я старался изо всех сил.

К счастью, учился я прилично.

Не скажу, что блистал, но хорошистом был.

По большинству предметов получал отличные оценки: от А+ до А–. Исключение составляли естественные науки, где я дотягивал только до С.

Ненавидел я эти чертовы науки, особенно химию.

От одной мысли о периодической таблице элементов покрывался мурашками.

Не хотел в это вникать и неизменно спал на уроках.

Родители не удивились, что в этом триместре, выбирая предметы для выпускного аттестата, трех естественно-научных дисциплин я сторонился как чумы.

Пусть биология, химия и физика останутся упертым ботаникам.

Я предпочитал основы ведения бизнеса и бухгалтерский учет.

Диковинная страсть для повернутого на регби, но мне было в самый раз.

Получу бакалавра в бизнесе, поиграю лет до тридцати пяти, уйду из спорта раньше, чем тело начнет разваливаться, и продолжу учиться на магистра.

Как видите, у меня был план.

И там не имелось свободного места.

Ни для подружек.

Ни для гребаных травм.

Мать дико бесилась от мои предпочтений и строгого распорядка.

Называла меня ограниченным.

Говорила, что я слишком многое в жизни упускаю.

Умоляла меня побыть ребенком.

Но закавыка состояла в том, что я перестал быть ребенком в десять лет.

Начав всерьез заниматься спортом, все прочее я попросту отодвинул, а детские мечты об игре в регби превратились в концентрированную, ненасытную, управляемую одержимость.

Последние семь лет я провел в зверском режиме двадцать четыре на семь и был в той форме и того размера, чтобы тело говорило само за себя.

Отец на меня не давил.

Он успокаивал мать, убеждал ее перестать волноваться, говоря, что могло бы быть хуже. Например, если бы после занятий я накуривался какой-нибудь дрянью или напивался до беспамятства в пабе, как мои одноклассники.

Вместо этого я тренировался.

Первую половину дня я отдавал учебе, вторую – тренировкам на поле, вечера – спортзалу, а по выходным занимался тем же самым, чередуя по своему усмотрению.

Исусе, да я уже не помнил, когда в последний раз пропустил поход в спортзал, чтобы потусоваться с ребятами, или съел рожок мороженого, не думая о пустых калориях и несбалансированности макроэлементов.

Я правильно питался, упорно тренировался и выполнял все приказы, распоряжения и рекомендации наставников.

Нелегкий образ жизни, но я сам его выбрал.

Я доверял своей интуиции. Я с фанатичным рвением следовал за своими мечтами, наслаждаясь тем, что почти достиг поставленной цели.

А пока я ее не достиг (но обязательно достигну), я буду приносить жертвы и сохранять целеустремленность, оставаться верным избранному пути и не буду отвлекаться на всякие сопливые подростковые драмы.

Потому-то мне сейчас и было так паршиво.

Какая-то девчонка, существо женского пола, с которой я был знаком всего пару часов, сумела сделать то, что до сих пор не удавалось никому, – вышибла меня из колеи.

Эта Шаннон «как река» влезла в мою голову, что конкретно бесило.

Не нравилось, что мысли о ней отнимают у меня драгоценное время.

Время, которое я не собирался отдавать никому и ничему, кроме регби.

«Мисс Линч перевели из Баллилагинской муниципальной школы, потому что там на нее нападали словесно и физически. И что же с ней случилось в первый день в Томмене? Вот это!»

«Вы заверили, что в вашей школе ничего подобного не случится. Но случилось, и в первый же день!»

«Шаннон, уже не знаю, как дальше с тобой быть. Да, малыш, не знаю. Я думала, здесь у тебя все будет иначе».

Что за чертовщина происходит?

Что с ней случилось-то?

И какого хрена это не дает мне покоя?

Я едва знаком с этой девчонкой.

Мне вообще должно быть по фигу.

Исусе, надо на что-то отвлечься.

Выкроить время, посмотреть какое-нибудь идиотское реалити, что угодно, лишь бы отгородиться от сегодняшних событий и этих тоскливых синих глаз.

Волевым усилием я прогнал мысли о ней и стал сосредоточенно массировать травмированные части тела, обдумывая возможную стратегию и тактику матча в пятницу.

Подлатав себя, влез в школьную форму, проверил время на телефоне и обнаружил, что если потороплюсь, то успею к последнему уроку.

Прочитал пару новых сообщений от Беллы. Она спрашивала, не стало ли мне лучше, и предлагала встретиться.

Я коротко набрал: «Все еще неисправен» – и стал ждать ее ответа.

Он пришел почти мгновенно, а за ним еще несколько.