Я ненавидела отца за это больше, чем за всю остальную жуть, которую он творил год за годом.

Нетерпимость и откровенно пристрастное отношение к собственному сыну были мерзейшими из его качеств.

Когда Даррен решил на год уйти из хёрлинга и вплотную заняться подготовкой к выпускным экзаменам, у отца снесло крышу. Месяцы отчаянных споров и физических столкновений закончились крупным скандалом, после которого Даррен собрал вещи, вышел за дверь и больше не вернулся.

С того вечера прошло пять лет, и, кроме поздравительных открыток на Рождество, от него не было ни слуху ни духу.

Мы не знали ни его адреса, ни номера телефона.

Он как в воду канул.

После этого все давление, которое доставалось Даррену, перешло на остальных сыновей, которые в отцовских глазах были нормальными.

Если он не коротал время в пабе или букмекерских конторах, то всегда таскал мальчишек на тренировки и матчи.

Все внимание он уделял им.

Во мне он не видел никакого проку; одно слово – девчонка.

Я не показывала успехов в спорте, не блистала в учебе и не входила ни в какие клубы.

В глазах отца я была просто ртом, который надо кормить до восемнадцати лет.

Эти слова я не придумала. Отец без конца говорил их мне по любому поводу.

После пятого или шестого раза я выработала к ним иммунитет.

У отца отсутствовал интерес ко мне, а у меня – к тому, чтобы лезть из кожи вон, пытаясь соответствовать его иррациональным ожиданиям. Я все равно никогда не буду мальчиком, а потому незачем стараться ублажить человека, чье сознание застряло в пятидесятых.

Я давно уже устала вымаливать любовь у того, кто, по его же словам, никогда не хотел моего появления на свет.

Однако меня тревожило то, как отец давил на Джоуи, и поэтому я чувствовала себя такой виноватой, когда брат приходил мне на помощь.

Нынешний год для Джоуи был шестым и последним в средней школе. Добавьте к этому все его прочие заботы: ГАА^[7], подработка на автозаправке, подготовка к экзаменам на аттестат зрелости и, наконец, Ифа – его девушка.

Я знала: когда мне больно, боль передается и Джоуи. Я не хотела быть ярмом на его шее, объектом его постоянной опеки, но сколько помню, так оно всегда и получалось.

По правде говоря, я больше не могла выносить огорчения в его глазах, возникавшего, когда мы встречались в школе. Проходить мимо него по школьным коридорам и знать, как он, взглянув на меня, меняется в лице.

Надо было отдать должное учителям в БМШ: они пытались защитить меня от толпы школьных линчевателей. На второй год моего пребывания там миссис Фолви – преподаватель-консультант – даже договорилась о встречах со школьным психологом раз в две недели. Потом школе урезали финансирование, и эти встречи прекратились.

Мама сумела наскрести денег на частного психотерапевта. Но каждый сеанс стоил восемьдесят евро, и мама просила, чтобы я не делилась всеми своими мыслями. Я сходила туда пять раз, после чего соврала маме, что мне стало лучше.

Лучше не стало.

Лучше никогда не становилось.

Я просто больше не могла смотреть, как мама выбивается из сил.

Я презирала себя за то, что была для нее финансовой обузой. И потому смирилась, нацепила на лицо улыбку и продолжила каждый день ходить в ад.

Однако буллинг не прекращался.

Ничего не прекращалось.

Но однажды все-таки прекратилось.

В декабре прошлого года, за неделю до Рождества и спустя три недели после аналогичной стычки с теми же девчонками, я пришла домой в слезах. Школьный джемпер спереди был разорван, я дышала ртом, потому что в нос насовала бумажных салфеток, чтобы остановить кровотечение. Лицо мне расквасили пятигодки, яростно утверждавшие, что я пыталась охмурить кого-то из их дружков.

Это была наглая ложь – меня обвиняли в попытке соблазнить парня, на которого я никогда не обращала внимания, – и еще одно из множества жалких оправданий для расправы со мной.

И в тот день прекратила я.

Прекратила врать.

Прекратила притворяться.

Просто прекратила.

Тот день стал переломным не только для меня, но и для Джоуи. Он вернулся домой и сообщил: его на неделю исключили из школы за то, что отдубасил братца Киры Малони – моей главной истязательницы.

Наша мама только взглянула на меня и забрала документы из школы.

Вопреки желаниям отца, считавшего, что мне нужно научиться давать сдачи, мама пошла в местный кредитный союз и взяла заем для оплаты вступительного взноса в Томмен-колледж – платную частную среднюю школу, находившуюся в пятнадцати милях к северу от Баллилагина.

Я хоть и тревожилась за маму, но знала: если я еще раз переступлю порог БМШ, назад уже не вернусь.

Я исчерпала свой лимит.

Передо мной замаячила вероятность более счастливой жизни, и я обеими руками за нее ухватилась.

И хотя я опасалась, что за переход в частную школу мне прилетит от ребят из нашего района, я знала: вряд ли это будет хуже того дерьма, которое остается в прошлом.

И потом, я буду учиться в одном классе с Клэр Биггс и Лиззи Янг, с которыми дружила в начальной школе. Это мне пообещал мистер Туми – директор Томмен-колледжа, когда на рождественских каникулах мы с мамой ездили туда записываться.

Мама и Джоуи неустанно меня поддерживали и подбадривали. Мама взяла дополнительные смены в больнице, где работала уборщицей, чтобы заплатить за мои учебники и форму, которая включала блейзер.

До Томмен-колледжа блейзеры я видела только на мужчинах во время воскресной мессы и ни разу на подростках. А теперь он станет частью моей повседневной формы.

Я переходила в другую школу в середине учебного года – очень важного года, поскольку в конце его меня ожидали промежуточные экзамены. Это стало причиной раскола в нашей семье. Отец был в ярости из-за необходимости тратить тысячи евро на образование, которое в муниципальной школе через дорогу не стоит ни цента.

Когда я попыталась объяснить отцу, что моя жизнь в муниципальной школе была далеко не так легка, как у его драгоценного сына – звезды ГАА, он отказался слушать, велел заткнуться и недвусмысленно оповестил, что не собирается поддерживать мое обучение в частной школе, где все повернуты на регби и учатся сплошь напыщенные клоуны и мажоры.

Я и сейчас помню слова, вылетавшие из отцовского рта: «Подняла морду – и кочергой не достанешь», «Не для регби и частных школ тебя растили» – и особенно мою любимую: «Не ровня ты этим сучкам».

Мне хотелось крикнуть: «Тебе не придется за это платить!» – потому что с тех пор, как мне исполнилось семь, отец не работал ни дня, а кормила всю семью мать. Но я промолчала, потому что возможность ходить на своих двоих была мне дорога.

Отец не врубался, но опять же, думаю, что за всю жизнь он ни разу не сталкивался с буллингом. А если такое и случалось, от него буллинг и исходил – от Тедди Линча.

Бог свидетель, сколько издевательств терпела от него мама.

Из-за отцовских возмущений по поводу смены школы я почти все зимние каникулы просидела у себя в комнате, стараясь не попадаться ему на глаза.

Единственная девочка в семье с пятерыми мальчиками, я жила в отдельной комнате. У Джоуи тоже была комната, больше моей, и пока Даррен не ушел из дома, они делили ее на двоих. Тайг и Олли тоже жили вдвоем, а Шон пока обитал в родительской спальне – самой большой из всех.

И хотя мне достался просто чулан в передней части дома и в нем было не повернуться, я ценила уединенность, которую дарила дверь с замком.

Несмотря на четыре спальни на втором этаже, наше жилье было крошечным: еще там помещались гостиная, кухня и одна на всю семью ванная. Двухквартирный дом стоял на границе Элк-Террас – самого крупного района Баллилагина, застроенного муниципальным жильем.

Жесткий район с высоким уровнем преступности, и я пряталась от всего этого за стенами своей комнаты.

Она служила мне убежищем от суеты и безумия дома – и улицы, – но я знала, что это не навсегда.

Мое уединение висело на волоске, поскольку мама снова была беременна.

Если родится девочка, я лишусь своего убежища.

– Шан! – Отчаянный стук в дверь ванной вырвал меня из невеселых раздумий. – Давай быстрее, а? Сейчас обоссусь.

– Две минуты, Джоуи! – крикнула я и оглядела себя еще раз. – Ты сможешь, – прошептала я себе. – Ты абсолютно точно справишься, Шаннон.

Стук повторился, я торопливо вытерла руки полотенцем, висевшим на крючке, и, открыв дверь, устремила глаза на брата, который стоял в одних черных боксерах, почесывая грудь.

При виде меня у него округлились глаза, сонное выражение сменилось живым и удивленным. В выходные на матче по хёрлингу он заработал здоровенный синяк под глазом, но ни один волосок на его симпатичной башке это не колыхало.

– Ты выглядишь… – Брат умолк, окидывая меня критическим взглядом. Я внутренне сжалась, ожидая неизбежных шуточек в свой адрес, но он сказал другое: – Прекрасно. – Его светло-зеленые глаза были полны тепла и невысказанной тревоги. – Форма тебе идет, Шан.

– Думаешь, все будет в порядке? – тихо, чтобы не разбудить домашних, спросила я.

Мама вчера отпахала две смены, и они с отцом спали. Я слышала отцовский храп, доносившийся из-за закрытой двери родительской комнаты. Потом надо будет расталкивать мальчишек, не то опоздают в школу.

Как обычно, мы с Джоуи были вдвоем.

Двое amigos^[8].

– Думаешь, я впишусь, Джоуи? – спросила я, высказав вслух свои тревоги.

С Джоуи я могла себе это позволить. С ним единственным в семье я могла говорить на такие темы и ему единственному доверять. Я взглянула на свою форму и беспомощно пожала плечами.

Его глаза светились невысказанным чувством. Он оглядел меня с ног до головы. Я знала: он встал в такую рань не потому, что ему приперло в туалет, а потому, что хотел проводить меня в первый день новой жизни.

Было 6:15 утра.

Как и в Томмен-колледже, занятия в БМШ начинались в 9:05, но мне надо было поймать автобус – и единственный, идущий мимо нас, отправлялся в 6:45.

Это был первый автобус, отходивший из Баллилагина, и лишь на нем я могла вовремя попасть в школу. Мама по утрам почти всегда работала, а отец наотрез отказался меня возить.

Вчера вечером я еще раз попросила его меня подбросить, на что он ответил: если я перестану выделываться и вернусь в Баллилагинскую муниципальную школу, где учатся Джоуи и все ребята с нашей улицы, меня никуда не придется подбрасывать.

– Я чертовски горжусь тобой, Шан, – признался Джоуи, голос которого звенел от эмоций. – Ты даже не знаешь, какая ты смелая. – Он пару раз кашлянул и добавил: – Подожди, я сейчас. – Брат метнулся к себе и меньше чем через минуту вернулся. – Вот, – буркнул он, всунув мне в ладонь две купюры по пять евро.

– Джоуи, не надо! – Я категорически не желала брать у него деньги: они доставались брату нелегко. Начать с того, что на автозаправке платили мало, да и в семье деньгами не сорили, поэтому взять у Джоуи десять евро для меня было немыслимо. – Я не могу.

– Шаннон, бери. Это всего-навсего червонец, – с серьезным видом заявил он. – Знаю, бабуля дала тебе на автобус, но у тебя в кармане должно быть хоть что-то еще. Без понятия, что за дела в этом месте, но не хочу, чтоб ты там оказалась совсем без гроша.

Чувства сдавили горло. Я проглотила комок и спросила:

– Ты уверен?

Джоуи кивнул и притянул меня к себе, чтобы обнять.

– У тебя все будет офигенно, – шепнул он мне на ухо и сжал так крепко, что я не поняла: он старается меня убедить или утешить. – Если кто-то хотя бы попробует на тебя наехать, пиши мне, я приеду и сожгу эту гребаную школу дотла со всеми сраными выпендрежными тупоголовыми регбистами.

Эта мысль меня отрезвила.

– Все будет нормально, – сказала я, добавив голосу твердости, поскольку мне требовалось поверить в произносимые слова. – Но если я сейчас же не выйду из дома, то опоздаю, а мне в первый день совсем этого не надо.

Обняв брата на прощание еще раз, я надела пальто, закинула на плечи школьный рюкзак и пошла к лестнице.

– Напиши мне, – крикнул Джоуи, когда я уже одолела половину ступенек. – Я серьезно. Одно дерьмовое слово хоть от кого – и им придется иметь дело со мной.

– Я справлюсь, Джоуи, – прошептала я и быстро оглянулась на брата, который стоял, прислонившись к перилам, и с нескрываемой тревогой смотрел на меня. – Я смогу.

– Знаю, что сможешь, – тихо, с болью в голосе произнес он. – Я просто… Я тут, рядом. Слышишь? – спросил он, тяжело выдохнув. – Я всегда рядом с тобой.

Я поняла, что брату нелегко, глядя, как он провожает меня в школу, словно тревожный родитель своего первенца. Он всегда участвовал в моих битвах, всегда бросался мне на выручку и уводил в безопасное место.

Мне хотелось, чтобы он гордился мной, чтобы видел во мне нечто большее, чем пигалицу, которую необходимо все время защищать.

Мне самой это было нужно.

Ощутив приток решимости, я лучезарно улыбнулась брату, выскочила из дома и помчалась на автобусную остановку.