3

Следующий день был пасмурным. Серое море было сплошь в барашках. Южный ветер гнал по небу клочковатые облака. Лето словно осталось где-то далеко позади. Ветер был холодный, и я начал думать о кишевшем льдинами море, которое ждало нас впереди. Когда «Тойр III» поднимался на волне, палуба качалась, точно пьяная. В воздухе повисло что-то тяжелое и зловещее.

Когда я проводил очередную проверку, меня уже не встречали добродушными улыбками. Днем двое парней затеяли драку. Рулевой не позволил мне вмешаться, поэтому я вызвал к себе Макфи и попросил его объяснить, что происходит.

– Ну… – Он по привычке потрогал себя за подбородок. – Не так легко все объяснить. Понимаете, это норвежское судно. Вся команда набрана из жителей Тёнсберга. Только что они узнали, что Нордал погиб…

– Как они могли узнать об этом?

– Вчера вечером между Блэндом и Хоувом произошла ссора, и это тут же стало известно. Вы, наверное, удивитесь, но парни любят Хоува, и точно так же они любили Нордала.

– Но это не повод для драки.

– О, они просто выпускают пар. Рулевой поступил совершенно верно, не дав вам вмешаться. Понимаете, парни из Тёнсберга не любят парней из Сэндфьорда, а обиду нанес именно сэндфьордец.

– Сэндфьорд – это город с китобойной промышленностью Норвегии, не так ли? – спросил я.

– Да, самый крупный, а Тёнсберг – второй по величине.

– Но они не могли драться только потому, что между двумя городами существует соперничество.

– О, вы не понимаете. Нордал был из Тёнсберга. Когда он и полковник Блэнд основали после войны компанию по промыслу китов, он сам нанимал команду. Естественно, он брал людей из Тёнсберга. Но миссис Блэнд – она норвежка, как вам известно, родом из Сэндфьорда. Может, это всего лишь слухи, но говорят, что она сама метит в руководство компанией. Во всяком случае, в прошлом сезоне в команду были включены люди из Сэндфьорда. В этом сезоне соотношение уже половина на половину. И из-за этого все идет не так гладко. Люди из Тёнсберга испытывают вполне понятное раздражение.

– Поэтому они выбрали в качестве козла отпущения беднягу, которого угораздило родиться в Сэндфьорде?

– Что-то вроде этого. Они настроены очень подозрительно – ведь им ничего не сообщили о смерти Нордала… Кое-кого они и сами не прочь выкинуть за борт.

– Кого? – спросил я.

Он покачал головой.

– Больше я ничего не могу сказать.

– Вы имеете в виду Блэнда и его сына?

– Больше я ничего не могу сказать, – повторил Макфи, но по тому, как сверкнули его глаза, я понял, что попал в точку.

– Ладно, надеюсь, они не станут делать глупостей. Это будет очень нехорошо.

Макфи поднял голову, посмотрел на небо и кивнул.

– Да, это было бы чертовски плохо, так я думаю. Но они будут работать хорошо. Можете не беспокоиться.

– А парень, которого избили?

– С ним все в порядке. – Макфи замялся, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. – Надеюсь, вы никому не скажете, что они хотели бы кое от кого избавиться?

– Нет, конечно.

Он улыбнулся.

– Скверно, когда на судне происходят подобные вещи, ведь впереди нас ждут месяцы совместной жизни в таком богом забытом месте, как Антарктика. Особенно если такое случается на главном судне.

– Вы хотите сказать, что на «Южном Кресте» тоже смешанная команда? – спросил я.

– Да. Там и обдирщики ворвани, и рабочие, и все они из разных мест. Это просто дикая банда ублюдков.

Макфи угрюмо покачал головой и повернулся, чтобы уйти.

– Надеюсь, вы не против того, чтобы попозже выпить со мной? – сказал я.

На его лице появилась легкая улыбка.

– Да, непременно.

Он спустился по трапу на палубу, оставив меня наедине с моими сумбурными мыслями.

Какое-то время я расхаживал по рубке, и в моей голове роились разного рода догадки. Я не видел Блэнда весь день. Он не выходил из своей каюты. Но около семи вечера поднялся ко мне в рубку. Он был закутан в пальто и шарфы и от этого казался еще более громоздким, чем обычно. Его лицо опухло, а сквозь кожу просвечивал узор кровеносных сосудов.

– «Южный Крест» дал вам свои координаты? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Я получил сегодня утром сообщение от капитана Ида.

– Хорошо. – Он посмотрел через плечо рулевого на компас, затем бросил взгляд на наветренный борт, прищурив глаза за толстыми линзами очков. – Слышал, сегодня была драка, – сказал он.

– Да. Сэндфьорд против Тёнсберга. Тёнсберг победил, – добавил я, не знаю, почему. Мне казалось, что ему хочется поговорить.

Блэнд бросил на меня быстрый взгляд и облокотился грузным телом на ветролом.

– Женщины – сущие дьяволы, – пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. – Вы женаты? – спросил Блэнд, оборачиваясь ко мне.

– Нет, – ответил я.

Он медленно кивнул, будто говоря: «Вам повезло».

– Женщина – не ровня мужчине, – произнес он, буравя меня взглядом. – У мужчин широкие интересы. У женщин – узкие. У них странная, извращенная любовь к силе. И они любят своих сыновей больше, чем мужей.

Он повернулся и посмотрел на море, которое перекатывалось через нос, ныряющий в волны.

Я промолчал. Мне показалось, что возникшая между нами близость исчезла.

– Человеческие взаимоотношения вообще очень странная штука, – продолжал Блэнд. – Вы когда-нибудь задумывались над тем, сколь непрочна наша цивилизация? Чуть прочнее лишь законы морали, скрывающие наш примитивизм.

– Человеческая природа неизменна, – сказал я.

Он кивнул.

– Но она таится под толщей правил и губительного воздействия общества. Да, согласен, она неизменна. Стоит однажды развязать руки организованному стаду… – Блэнд не окончил. Он стоял, подставив лицо ветру.

– Что вы хотите мне сказать? – спросил я напрямик.

Блэнд повернулся ко мне и пристально посмотрел на меня сквозь толстые линзы.

– Не знаю. Но вы умный человек – и вы далеки от всего этого. Каждому хочется, чтобы у него был кто-то, с кем можно поговорить, когда на тебя наваливается слишком много проблем. – Блэнд снова стал смотреть на море, кутаясь в меховой воротник пальто. Он был похож на жабу, сидящую на ветроломе. – Хоув сказал вам, что я одной ногой стою в могиле?

Это было скорее утверждение, нежели вопрос.

– Он сказал, что у вас было два приступа, – ответил я.

– Да, я скоро умру, – произнес Блэнд сухо, словно информируя акционеров о том, что компания имеет прибыль с дефицитных товаров.

– Это случится со всеми нами.

– Конечно, – проворчал он. – Но обычно нам не выделяют лимит времени. Самый лучший врач на Харли-стрит сказал, что мне осталось не больше года. – Он ухватился рукой за парусину ветролома и так дернул за нее, словно хотел разорвать. – Год, не больше, – сказал он хрипло. – Двенадцать месяцев, или триста шестьдесят пять дней. И в любой момент со мной может случиться еще один удар, который меня прикончит. – Блэнд усмехнулся. В смешке чувствовалась горечь. – Когда узнаешь это, меняется отношение к жизни. То, что раньше казалось важным, теряет всякий смысл. А другие вещи, наоборот, становятся более значимыми. – Блэнд расслабил руку, державшую парусину. – Когда мы подойдем к «Южному Кресту», постарайтесь поближе сойтись с моим сыном. Я хочу, чтобы вы составили о нем собственное мнение.

Он резко повернулся и стал тяжело спускаться вниз. Я провожал его взглядом, желая ему продержаться подольше. У меня было к нему несколько вопросов, которые я не прочь был бы задать.

Вечером, когда мы ужинали, радист принес Блэнду радиограмму. Читая текст, он хмурил густые брови. Затем он встал.

– На пару слов, Крейг, – сказал он мрачно.

Мы отправились к нему в каюту. Блэнд закрыл дверь и протянул мне телеграмму.

– Прочтите.

Я поднес листок к свету и прочитал:

«Ид – Блэнду. Люди требуют провести расследование по поводу смерти Нордала. Эрик Блэнд отклонил это требование. Пожалуйста, подтвердите отказ. Настроение людей из Тёнсберга опасное. Китов чрезвычайно мало. Координаты судна: 57°98′ ю. ш., 34°62′ з. д. Вокруг много пакового льда».

Я вернул ему телеграмму. Он смял ее в своей мощной ладони.

– Проклятый дурак! – прорычал он. – Он недоволен решением Эрика. Но Эрик был прав, отказавшись удовлетворить подобное требование. Такие вопросы решают должностные лица. – Он забегал по каюте, дергая себя за мочку уха. – Меня беспокоит то, что Ид употребил слово «опасное». Если бы ситуация не была настолько плохой, он бы никогда так не выразился. – Блэнд повернулся ко мне. – Когда мы подойдем к «Южному Кресту»?

– Через восемь дней, – ответил я.

Он уныло кивнул.

– За восемь дней может многое случиться. Хуже всего то, что там очень мало китов.

Когда люди заняты делом, у них не остается сил на всякие домыслы. Но я видел, как улыбки мгновенно сменяются ненавистью, если улов плохой. И они связывают это со смертью Нордала, черт побери. Они ужасно суеверны, а у Нордала был настоящий нюх на китов.

– Чего вы боитесь? – спросил я. – Вы ведь не думаете, что они могут поднять бунт? Разве на судне не действуют морские законы Британии? Это удержит их от бунта.

– Конечно, никакого бунта не будет. Но и без этого может возникнуть скверная ситуация. В это предприятие вложено три миллиона фунтов. Чтобы покрыть подобные издержки, промысел должен идти без перебоев, буквально с секундной точностью. – Он снова принялся теребить мочку уха. – Эрик не справится со всем этим. У него нет должного опыта.

– Тогда передайте руководство кому-нибудь другому, – предложил я. – Например, капитану Иду.

Блэнд бросил на меня быстрый взгляд. Его маленькие глаза сузились. Я видел, как в душе у него борются гордость и расчетливость.

– Нет, – сказал он. – Нет. Он должен научиться справляться с такими вещами сам.

Блэнд зашагал по каюте, не произнося ни слова. Его одолевали сомнения. Неожиданно он направился к двери, по-видимому приняв решение.

– Я отвечу Иду независимо ни от чего, – бросил он мне через плечо.

Я поднялся на мостик. В мрачных сумерках море казалось вздымающейся громадой. Я постоял там немного, глядя, как серые массы воды перекатывались через нос, когда маленькое суденышко ныряло в волны. Над мачтой кружились альбатросы. Они парили в потоках ветра, раскинув огромные крылья. Воздух был на редкость холодным. На обвесе^[11] нарос тонкий слой льда, парусина стала жесткой и гладкой на ощупь. Я прошел в рулевую рубку и взглянул на барометр.

– Плохо, – сказал бородатый норвежец, стоящий за штурвалом.

Он был прав. Давление было очень низким и продолжало падать.

– Лето же еще не кончилось, да? – На его бородатом лице появилась улыбка. Но его голубые глаза не казались веселыми.

Дверь отворилась, и в рубку вошла Джуди, следом за ней ворвались дождь и снег.

– Погода, кажется, портится, – сказала она. Ее лицо было бледным и осунувшимся.

– Мы направляемся в высокие широты, – напомнил я.

Она мрачно кивнула. Я предложил ей сигарету. Чиркая спичкой, я увидел, что ее руки слегка дрожат. Она жадно затянулась и спросила:

– Это была телеграмма от Ида?

– Да, – ответил я.

– Что в ней?

Я пересказал содержание.

Она отвернулась и стала смотреть в окно. Море было холодным и серым. Беспорядочные массы воды, едва различимые в сумерках, казалось, собрались сокрушить рубку. Какое-то время Джуди молчала, а затем испуганно проговорила:

– Мне страшно.

– Просто плохая погода.

Она бросила сигарету и яростно придавила ее каблуком.

– Нет. Дело не в погоде. Это что-то другое… не знаю, что. – Она повернулась и взглянула на меня: – У меня ужасные предчувствия из-за смерти отца. Все должно было кончиться скорбью и печалью. Но еще не кончилось. Я боюсь, – повторила она.

Я подошел к ней и взял ее за руку. Она была холодная как лед.

– Это неприятно, – сказал я. – Но не стоит волноваться. Все встанет на свои места, когда ты окажешься на «Южном Кресте».

– Не знаю. У меня такое чувство, будто все только начинается. – Она взглянула на меня. В ее серых глазах была тревога. – Уолтеру что-то известно. – Голос ее задрожал. Она казалась очень усталой.

– Почему Хоуву должно быть что-то известно? Тебе это просто кажется.

– Мне не кажется, – ответила она резко. – Я впервые вижу все так ясно.

Я не ответил ей, и какое-то время мы молчали. Потом Джуди высвободила руку, достала из кармана пачку сигарет и предложила мне.

– Ты никогда еще не бывал на таком дальнем юге? – спросила она спокойно и чуть резковато.

– Нет. Но льды я уже видел. Когда мне было двадцать лет, я вместе с университетской экспедицией был в Юго-Восточной Гренландии.

– А-а-а. Ты ученый? – Она протянула мне свою сигарету, и я закурил. – Увидишь, здесь все по-другому. Из-за ледяной глыбы Южного полюса тут намного холоднее.

Она затянулась и добавила:

– Паковый лед редко встречается так далеко на севере в это время года. Такое случилось в четырнадцатом году, когда здесь был Шеклтон на своем «Эндюрансе».

– После войны я был в Осло и видел «Фрам». Это самый лучший музей полярных исследований.

– Да. Мне тоже он понравился. Мы очень гордимся «Фрамом».

Разговор начал иссякать, и я спросил:

– Это твое первое путешествие в Антарктику?

– Нет, – ответила Джуди. – Не первое. Когда мне было восемь лет, отец взял меня с собой на Южную Джорджию. Это было сразу после того, как умерла моя мать. Бернт был одним из скиттеров в Гритвикене. Я пробыла там около двух месяцев. Потом он отправил меня к своим друзьям в Новую Зеландию. Я оставалась там год, а потом отец снова забрал меня к себе.

– Гритвикен находится на Южной Джорджии? – спросил я.

– Да. На острове есть береговая станция. Раза три-четыре я ходила с отцом на его китобое.

– Так ты опытный китобой, – пошутил я.

– Нет, – ответила она. – Я не такая, как Герда Петерсен.

– Кто это?

– Герда – дочь Олафа Петерсена. Олаф был напарником моего отца, когда тот работал в Гритвикене. Мы с Гердой ровесницы. В детстве играли вместе. Но с ней было трудно. Она больше напоминала парня. Ее отец говорил, что сделает из нее первую в Норвегии женщину-скиттера.

– Она, наверное, грубовата, – предположил я.

Джуди улыбнулась.

– Бедная Герда. Знаешь, она не очень красивая. Ей стоило родиться мальчиком. Она выдержала все экзамены. Могла бы стать капитаном. Но она предпочла отправиться на юг напарником своего отца. Подчиненные просто обожают ее. Думаю, она очень счастлива.

Внезапно в рубку ударил сильный порыв ветра. Судно накренилось и резко нырнуло в воду. Я почувствовал, как оно затряслось. Дверь с треском распахнулась, и в рубку вошел рулевой. Джуди проговорила:

– Пожалуй, я спущусь вниз.

– Я пойду с тобой. Хочу немного поспать, прежде чем начнется шторм.

Я сказал рулевому, чтобы он разбудил меня, когда разгуляется ветер, и проводил Джуди до каюты. Под палубой удары волн ощущались намного сильнее. Но я знал, что худшее – впереди.

– Я познакомлю тебя с Гердой, – сказала она, когда я открыл дверь ее каюты. – Она толстая и веселая – тебе, наверное, нравятся такие. – Джуди улыбнулась. – Надеюсь, у тебя достаточно теплой одежды. Когда наступит рассвет, на мостике будет очень холодно.

– К счастью, у Садмена почти тот же размер, что и у меня, – ответил я.

Я пожелал ей спокойной ночи и закрыл дверь. Вернувшись в свою каюту, я скинул ботинки и, не раздеваясь, с головой забрался под одеяло.

Я долго не мог заснуть, прислушиваясь к звукам, которые издавало судно, и думая о том, что «Южный Крест», к которому мы стремимся, находится в двух тысячах миль к зюйд-весту от нас.

Шторм разыгрался после четырех утра. Я проснулся, почувствовав, как лавина воды обрушилась на палубу. Теперь в каждом звуке слышалась борьба судна с разбушевавшейся стихией – в скрипе мебели в каюте, в дрожащем гуле двигателей, в неверном движении буксира, когда он погружался в пучину и вновь поднимался на поверхность. Я чувствовал, как стальные переборки каюты изгибались от напряжения. Судно уподобилось живому существу, отчаянно борющемуся за жизнь.

Я откинул одеяло и нащупал непромокаемые ботинки. Когда я натягивал на себя непромокаемый костюм, пришел рулевой. Он не произнес ни слова – просто кивнул и исчез. Как только я вышел наружу, порыв ветра едва не сбил меня с ног, с силой прижав к релингу. Море зелеными волнами перекатывалось через ют. Я с трудом забрался на мостик. Короткая ночь кончилась. Но рассвет был серым и темным. Рулевой вел судно прямо против ветра. Волны казались высотой с гору, их вершины белели от шипящей пены. Шел дождь со снегом, накрывая все вокруг беспросветной завесой.

Не стану и пытаться описать следующие восемь дней. Всем, кто был на борту, они показались нескончаемым адом. Время от времени лил дождь. Гораздо чаще просто дул ветер. Сила ветра менялась, но он ни разу не бывал слабее шести баллов. Он дул с юго-запада, временами отклоняясь на пару румбов в каждую сторону. Море было похоже на горный кряж, пришедший в движение. На судне не осталось ни единого сухого места. Почти все страдали от морской болезни. За все эти восемь дней мы видели солнце лишь один раз – это был жидкий проблеск света, который пробился на несколько минут сквозь брешь в темнеющих тучах. Я старался не думать о цели нашего путешествия – «Южном Кресте»; я старался не думать ни о чем, кроме судна. В моем мозгу, отупевшем от бессонницы, была лишь одна мысль: как сохранить буксир.

Большую часть времени я проводил на мостике. Пару раз ко мне поднимался Блэнд – его изможденное лицо казалось голубым от холода и морской болезни. Каждый раз он спрашивал наши координаты. Все его интересы сейчас сводились к достижению одной цели – как можно скорее добраться до «Южного Креста». Его раздражало то, что мы так медленно движемся, он испытывал чувство бессильного гнева на стихию. Я помню, как он стоял на мостике, потрясая кулаком и крича морю:

– Будь ты проклято! Будь ты проклято!

Ступеньки трапа покрылись коркой льда. Блэнд поскользнулся на спуске, и волна, с силой ударившая о борт судна, едва не унесла его в море. Он довольно сильно ударился и больше не поднимался на мостик.

Один раз ко мне пришла Джуди. Я рассердился и велел ей идти в свою каюту. Кажется, я даже нагрубил ей. Это имело желаемый эффект, и больше она не появлялась. Но теперь каждое утро один из матросов приносил мне фляжку с бренди.

– От фру Блэнд.

Я был благодарен ей за это.

Единственным пассажиром, который неизменно поднимался ко мне на мостик каждый день, был Бономи. Он тоже страдал от морской болезни, но пересиливал себя и, не думая об опасности, появлялся на мостике со своей фотокамерой. Он неизменно приветствовал меня фразой:

– Снова все сошло благополучно, да?

И его смуглое лицо расплывалось в широкой улыбке.

Однажды я спросил его о докторе Хоуве:

– Его укачало?

– Конечно, – ответил Бономи. – Но как может не тошнить человека, если он выпивает по две бутылки виски в день? Он просто невозможный человек!