И чем старше он становился, тем больше прирастала к лицу маска всегда успешного и всегда весёлого сына – носил её, когда составлял письма к матери или гостил у неё в Петербурге.
Читал Рорик также много, но чтение было как хлеб: нечто насущное и обыденное, к тому же доступное каждому. А рисование каждый раз было чудом: линия бежала по листу, образуя небо и землю, проливая свет и опуская тень, засевая травы и деревья, рождая светила и всяческую живность.
Доброта требует мужества. Ей нужен хребет покрепче и зубы поострей, иначе вовсе не доброта она, а слюнтяйство. Бездомного мальчишку на рельсах подобрать – слюнтяйство. Не спать и не есть, изводя себя, – слюнтяйство. И над каждым потерянным ребенком слезы лить – тоже слюнтяйство. Улыбаться вместо слёз и других детей дальше везти – это доброта.
Одно дело – пригрозить ударом в нос. Совсем другое – объявить угрозу в стихах: “Я тебе своро́чу рыло и скажу, что так и было”. Одно дело – не поверить кому-то и сообщить об этом. Совсем другое – презрительно протянуть, щуря глаза: “Развел раце́ю, как панацею…” Одно дело – попросить сотоварищей помолчать. Другое – рявкнуть: “Меньше склёму без уёму!”