В последние годы нашей супружеской жизни общими усилиями мы с супругой пришли к такой жизни, к таким взаимоотношениям, что даже моя родная тёща не выдержала и высказала: «Как у вас получается так жить? Всё время улыбаетесь друг другу, обнимаетесь, целуетесь, как молодые, не ругаетесь». Но чтобы прийти к этому, мы оба проходили на протяжении многих лет череду испытаний. Бывало и отношения выясняли, ругались, особенно в молодости (о рукоприкладстве и речи быть не могло – моя супруга умела постоять за себя, попробуй тронь, сдачи даст, мало не покажется). В общем, причиняли боль друг другу, всё было.

Любовь соединяет души людей, а души у людей бывают разные – у кого сильные, у кого слабые. Вот и нужны эти испытания влюблённым, семейным людям, чтобы одна душа поднимала другую или общими усилиями, через испытания, увеличивать потенциал любви в своих душах. Потому я и говорил, что, если встретите пару влюблённых, семейных людей, которые никогда не ругаются, не выясняют отношений, знайте – это ангелы в человеческой плоти, чьи души до краёв переполнены любовью.

В процессе всего времени пока мы ехали, во мне кипела какая-то работа. Вроде и за парой наблюдал, и вроде о чём-то думал, анализировал, сравнивал. Этот мужчина чем-то напомнил меня. Мне казалось, что рядом со мной сидят не супруги, а мать с сыном. Боже мой, а ведь у меня было то же самое – я был ребёнком, а моя супруга была моей матерью. Любовь матери перешла в любовь супруги, обязанности матери перешли в обязанности супруги. Если мне и сейчас не по себе без супруги, будто вчера всё произошло, значит, действительно моя супруга была моим ангелом-хранителем, просто тогда я этого не знал.

Мои мысли перебил мужчина – опять извинялся. Он постоянно поворачивался к супруге, то обнимал её за левое плечо одной рукой – не нагло, не навязчиво, а будто с какой-то благодарностью. На его извинения я ответил: «Всё нормально, это жизнь, в жизни всё бывает, но, в принципе, это мелочи». И далее, взглянув ему в глаза сказал: «Ты даже не представляешь, насколько ты счастливый человек. Ведь рядом с тобой сидит не столько твоя жена, сколько твоя мать, твой ангел-хранитель. Я тоже купался в этом счастье 17 лет; теперь живу без супруги, которая умерла 17 лет назад».

Сочувствие к моему горю было видно на глазах мужчины и его спутницы, рядом с его супругой сидела пожилая женщина, она тоже удивленно слушала меня. Я продолжал: «Ты счастливый человек, но насколько глубоко ты счастлив, до конца пока не осознаёшь. Не будет рядом твоей жены – не будет и тебя, она твоя мать, твой ангел-хранитель. Не дай Бог с ней что случится – тебя будут утешать люди, приговаривая, что надо дальше жить. Ты и сам будешь понимать, что надо жить дальше, но не будешь знать, как это сделать, ведь твоё желание умереть будет не просто желанием, а станет твоей самой заветной мечтой. Научишься выть по-волчьи, мычать вместо плача, обнимать и целовать подушку, видя в ней по ночам, в темноте, лицо своей супруги. Воспоминания, в которых ты иногда причинял ей боль, будут тебя мучить настолько сильно, что, если возможно было бы, ты сам себя разорвал бы на части».

Они удивлённо, заворожённо слушали меня, начали расспрашивать: как, что, почему? Не вдаваясь в подробности, я объяснял: моя супруга ещё до замужества предупреждала, говоря мне: «Подумай хорошо, прежде чем жениться на мне. Я умру молодой, не доживу и до 40 лет».

«Как, – спрашивал я, – возможно ли такое знать?»

«Сердцем чувствую», – отвечала супруга.

Она родилась уже с определённой готовностью к смерти. Глянешь на неё – с виду кровь с молоком: живой, жизнерадостный организм, а внутри все органы будто настроены самой смертью – не сопротивляться при встрече с ней. Сердечницей была чуть ли не с рождения, да и наша супружеская интимная жизнь за 17 лет изрядно посадила её и без того слабое сердце. Жила она всю жизнь сердцем. По себе знаю: перенял эту эстафету после смерти супруги. Частенько сердце болит, хотя раньше и не задумывался особо, где оно находится.

Мои попутчики удивлённо и уважительно слушали меня. Может, мои откровения и продолжились бы, если бы не остановка, на которой им нужно было выйти. Выходя, мужчина спросил, как меня зовут.

«Рустам», – ответил я.

«Дядя Рустам, я всё понял», – сказал он, и, выйдя на остановку, чуть ли не прокричал мне в окно автобуса: «Дядя Рустам, я всё понял».

Ехать мне было ещё прилично, и я переваривал эту необычную встречу. Случайной её не назовёшь. Если моя супруга как-то может воздействовать на меня с той стороны, вероятнее всего, что и другим умершим позволено подобное действие. Признаться, я убеждался в этом не раз после смерти супруги (примеров было много, жалею, что не записывал их, не документировал, как в этом случае, по памяти уже многого не вспомнить). И скорее всего, через меня умершие предки этих влюблённых пытались открыть глаза им пошире на то счастье, которое они имеют. Сам того не желая, я, быть может, и помог этому мужчине поближе разглядеть своё счастье. Я был бы безмерно благодарен тому, кто в своё время предоставил бы мне подобную помощь.

Потому и пишу, что не знаю, что пишу, потому и помогаю, не зная, чем помогаю, потому как через мою супругу и через меня (на основе целостности единой души для двоих) идёт помощь тем людям, кто её ждёт, кто её заслуживает, кому она нужна. И не важно, кто я в этой работе – одни скажут, проводник, другие съехидничают, фантазёр. Главное, чтобы помощь дошла до того, кто в ней нуждается.

* * *

Если бы я мог руководить Вдохновением, предпочёл бы писать романы – любовные, фантастические, детективные…

В молодости я зачитывался Александром Пушкиным, Александром Дюма, Уильямом Шекспиром, Ги де Мопассаном, Оноре де Бальзаком, Антоном Чеховым, Артуром Конан Дойлем, Жулем Верном… Вряд ли удастся вспомнить всех великих, чьи труды меня гипнотизировали: их образы прочно укоренились в моём сознании.

У меня нет любимого жанра – мне интересны многие направления. Однако я читаю, смотрю и слушаю не всё подряд, а лишь то, что способно погрузить моё сознание в особое, почти гипнотическое состояние.

В качестве примера приведу небольшой рассказ, в котором я пытался руководить Вдохновением. Это занятие, признаться, отняло у меня немало сил – в отличие от привычного режима восприятия, когда Вдохновение приходит само, без особых усилий. И всё же этот опыт показал: я могу научиться писать по собственному желанию – нужно лишь сильно захотеть. Но, скорее всего не сейчас, когда основная задача жизни состоит в том, чтобы выжить материально. Для любой работы нужны соответствующие условия.

Лишь позже я осознал, какая энергия откликнулась на моё стремление управлять Вдохновением. В глубинах моего сознания хранится память о безответной любви с первого взгляда – чувстве, которое я не раз переживал в молодости. Именно его испытала героиня моего небольшого рассказа.

* * *

Павлин

Она была женщина – ой-ой-ой! Та женщина, которой можно было лишь рукоплескать, Богиня, одним словом. Всегда знала себе цену, всегда была на виду. И хотя ей это не то чтобы нравилось, определённую меру удовлетворения она всё же испытывала, купаясь в собственной эйфории и наслаждаясь вниманием окружающих.

Но в один день всё рухнуло. В поле её зрения попал человек, который не вписывался в её представление удовлетворённости. Она не могла понять одного, как она, которая всегда привлекала внимание окружающих, сама попала под это влияние.

Он каким-то образом оказывал на неё давление. Одно дело, когда она оказывает давление на других, но трудно понять ощущение, когда будто кто-то управляет тобой. Она просто смотрела на него и испытывала такое наслаждение, какое можно испытывать, любуясь павлином.

«Павлин!» – вот она и нашла ему определение. Ей нравилось в нём всё, и не было ни одной детали, которая бы намекала хоть на какое-нибудь уродство. В голове мелькали мысли обозвать его уродом, но… его внешность убивала в ней эти мысли.

«Какой красавец! Почему я раньше тебя не замечала? Откуда ты такой нарисовался?» – эти мысли кружились в её сознании, как листья в осеннем вихре. Её душило беспокойство того, что она будто птица, пойманная в силки, и теперь имела зависимость от своего охотника.

«Может, это любовь?» – вскользь промелькнуло в её голове.

«Да нет же, – твёрдо подумала она, – я испепелю тебя своим совершенством».

Он медленно стал подходить к ней.

«Ну вот, сейчас всё и разрешится», – подумала она.

– Здравствуй, Лиза!

Бархатный голос напоминал ей что-то из прошлого, но она не могла вспомнить, где слышала, вроде бы и знакомый, но в то же время чужой голос.

– Мы знакомы?

– Знакомы? Не то слово. Если не считать, что ты когда-то поцеловала меня, правда это было очень давно, так давно, что мне и самому кажется, что это было где-то в прошлой жизни.

И только при упоминании поцелуя в памяти Лизы всплыли воспоминания прошлого, где она, будучи совсем девчонкой, влюбилась до беспамятства в своего одноклассника.

– Боже мой… Вика? Это ты?

На неё нахлынули воспоминания давно минувших дней. Вика, так его все называли за его необыкновенную харизму, хоть и звали его Виктор. Он появился в классе неожиданно, как неожиданно может ударить молния.

«Именно молния», – подумала Лиза, и воспоминания в её голове смешались в страх и в восторг.

Как же всё было дико и мило одновременно!

Она не могла произнести ни единого слова в его присутствии, с того самого момента, как он появился в классе. Будто с его появлением включилась игра «замри». Стоя рядом с ним она ощущала некий ком в горле, который не давал ей способность говорить. Она не могла дать этому объяснение: в его присутствии ей не дано было владеть собой. Она могла говорить только глазами. Но откуда в юном сорванце умение читать по глазам?

Так бы и умерло это чувство любви, толком и не родившись, если бы Лиза не решилась на отчаянный шаг. Она решила для себя: «Подойду и поцелую его, хоть это и не совсем будет правильно, но это лучше, чем стоять рядом молча и мучить себя неизвестно чем».

Тот день не отличался ничем от обычных дней – шёл себе размеренными шагами, не предвещая ничего необычного. Только для Лизы это был необычный день, перебороть себя и поцеловать парня. Вроде бы нормальное желание, но нормальное оно обычно для парней. Для девушки, это нонсенс, противоречащий её естественной природе, быть недосягаемой и желанной. Немного размытое понятие, но при жизни в СССР оно было характерным для девушек того времени. В том смысле, что легкодоступность девушки было не совсем нормой. Не сказать, что все девушки были ангелами, но «ангелизм» приветствовался временем, соответствующим воспитанию подрастающего поколения. Проще сказать, если сейчас в моде легкодоступные девушки, в то время было наоборот. Многие парни, помню и по себе, чувствовали себя чуть ли не рыцарями в попытках добиться сердца и признания любимых.

А тут просто подойди и поцелуй. Не парень девушку, а наоборот. Воспитание систем, воспитание временем… В быту, когда я был молодым, лет в 15, если бы мне сказали, что какая-то из девушек в нашем дворе курит, я бы не переварил это, мой мозг просто завис бы. То же самое и с поцелуем. Мы жили платонической любовью. Когда сидишь с друзьями из двора в летнем кинотеатре, смотришь кино, и тебе просто повезло, что девушка, которая тебе сильно нравится оказалась рядом, и твоя рука медленно ложится… не на её плечо, а над плечом, на скамейку… Когда никто кроме тебя не ощущает, что ты любишь, сильно любишь. Ничто не сравнится с этим чувством, когда чувствуешь чуть ли не райское, платоническое наслаждение юношеской любви. Когда ты ещё не владеешь любимой, но уже счастлив.

Что-то подобное творилось и в сердце Лизы, которая будто боролась с невидимой силой внутри себя. Она собрала все свои силы, подошла к Вике на перемене и поцеловала его. Не так, как целуются сейчас, любвеобильно, а просто чмокнула, и даже не в губы, а в щёку. Вика отпрянул, будто его обожгли чем-то. Глаза округлились, лицо недоумевало, не зная как реагировать. Он просто взял и убежал, как будто его унизили. Как судить человека, тем более мальчишку, за его ещё не созревшие чувства? Парни по-разному взрослеют в психологическом плане. Кому-то уже и в детском садике нравятся девчонки, а кто-то и в армию уходит девственником. Трудно судить Вику, но ещё труднее встать на место Лизы.

В детстве безответное чувство наносит глубокую рану, более глубокую. Естество человека (психика, интеллект) ещё не совсем сформировалось, оттого и чувства в раннем возрасте сильно ранимы. В детстве я неплохо рисовал, но одного замечания учителя рисования, что задание выполнил не я, а кто-то за меня, хватило, чтобы отбить у меня на всю жизнь тягу к рисованию. Писал стихи в пятом, шестом классе. Но на классном собрании, где обсуждалось моё хулиганское поведение, мать заступилась за меня, сказав, что я пишу стихи.

Как сказал Моцарт в трагедии Александра Пушкина «Моцарт и Сальери»: «Гений и злодейство – две вещи несовместимые». Я не считаю себя гением, а уж злодеем тем более, но определённая харизма этакого «обаятельного» хулигана за мной в детстве всё же закрепилась. Закрылся и стихами, пока первая любовь в юношестве не открыла им доступ вновь. Я это к тому, чтобы истинно осознать состояние Лизы, отвергнутой незрелым подростком. Скорее всего, многие люди в жизни испытывали подобную, отвергнутую, одностороннюю любовь. Мне это в молодости пришлось пройти, и не раз.

Воспоминания Лизы жгли её сердце. Только теперь ей стало понятно, откуда в ней это «дикое» старание, очаровывать всех вокруг себя своей красотой. Это вирусом шло от Вики, который не по своей воле вдохнул в неё «дьявола» обольщения. И только тут она поняла, что повторяет Вику. Сколько сердец она разбила… Ведь ни с одним из мужчин, с которыми она заигрывала Лиза не была счастлива, а только дарила тот же холод, что взяла когда-то от Вики.

Многие из нас узнают в этой истории себя, кто сходил с ума от перьев «павлинов». А кто-то может вспомнит и себя в роли этой яркой птицы.