В комнате отчаянно горланили «Алису», в кухне, гогоча, обсуждали какой-то бездарный спектакль, пытались сформулировать ошибки режиссера, чтобы потом, при встрече, утопить его в безжалостном потоке конструктивной критики. В коридоре – где-то между туалетом и ванной – негромко выясняла отношения какая-то парочка. Здесь всюду была жизнь. И не было места смерти. Кэт стояла и слушала, как мерно, успокаивающе шумит вода. Она подставила под кран лицо, ощущая, как прохладные капли скатываются по подбородку. Страх, захваченный водным потоком, соскальзывал вниз и, закручиваясь в маленький водоворот, бесследно сползал в канализацию. Мир снова обретал контрастность и четкость линий. Ей казалось, что она только что открыла глаза в новом, другом утре. Казалось, что она перепутала реальность с нестройным ночным кошмаром. Так бывает, если просыпаешься слишком резко. Кэт отказывалась верить в истинность глупого нестройного, нелогичного сна, убеждала себя, что странный пустынный Страстной – пригрезился, она сама его выдумала. И пугающая фигура, будто надевшая вместо бус легкомысленную красную ленту, так напоминающая ее школьную подругу Олю, пригрезилась тоже.

Когда Кэт вошла в зал, Сашка налил ей виски и снова схватился за гитару.

– «Meds» Placebo слабо? Кэт, давай, ты же текст помнишь.

Кэт покачала головой.

– Нет, давай Цветаеву.

– Только не Цветаеву! – взмолились Танины гости. Кэт вздохнула и вышла на кухню. Друзья пели Placebo, потом несколько песен RHCP, потом перекинулись на творчество Курта Кобейна. Пару раз нестройно проорали что-то из Цоя, после которого были «Сплин», Башлачев и Высоцкий.

Они смеялись слишком громко, а кричали чересчур надрывно. Кэт уселась на балконе, закрыла дверь. Та, правда, не спасала, но Кэт старалась не обращать внимания, удивляясь, как еще не пришли соседи.

Дверь вдруг распахнулась, как будто ее открыли ногой. На балкон ввалился Сашка.

– Что стряслось? – спросил он, протягивая Кэт рюмку. Она пожала плечами, но Сашкин проницательный взгляд буравил, просвечивая. Этот сканер, кажется, считывал мысли. Кэт как можно спокойнее ответила:

– Ретроградный Меркурий.

– У тебя тоже?

– Это астрономическое явление, Сань. Оно у всех.

– Я сегодня это от Оли Парамоновой слышал.

Кэт резко вскинула голову, уставилась на него.

– Она была здесь?

– Да. Где-то за час до тебя ушла.

– Куда?

– Не знаю, а что?

– Да так, вопрос был один. Не срочный, – почему-то соврала Кэт.

– Домой, наверное, поехала. Они весь вечер ругались с Илюхой. Он был пьян, испортил ей настроение, она ушла домой.

– Слава богу, – выдохнула она, понимая теперь окончательно, что все придумала. И ничего страшного на Страстном, конечно, не произошло.

Кэт почему-то захотелось рассказать Сашке обо всех пережитых страхах, а потом позвонить Оле, разбудить ее, выслушать негодование и недовольство. И улыбнуться, засмеяться, окончательно успокоиться. Она на секунду уткнулась лбом в Сашкино предплечье, потом резко вскинула голову, проглотила остатки алкоголя и протянула другу опустевшую рюмку. Уже раскрыла рот, чтобы начать говорить, но Сашка вдруг поднялся. Бутылка, которую он принес с собой, была пуста. Нетвердой походкой друг вышел на кухню в поисках новой.

Послышались голоса. Кто-то полез в холодильник за тем же, за чем и Сашка.

– Ребят, тут все закончилось, – констатировали в кухне. – Придется сгонять на Красную Пресню в наш пабик.

– Можно там и приземлиться, – улыбнулся Сашка. – Или сюда тащим?

– Давай сюда, – решил кто-то. – Там шумно, не поговорить. – И громче, чтобы на балконе точно было слышно, добавил: – Кэт, где бы ты ни была, твой Бела Тарр³ – скука.

– Сам ты скука, Жэк, – проговорила Кэт, чувствуя, как отступает пережитый ужас. – «Туринская лошадь»⁴ так прекрасна, что, как Джоконда, сама уже может выбирать, кому ей нравиться. Выйди отсюда, не демонстрируй нам свою недалекость. Говоришь ты, а стыдно всей квартире.

– «Туринская лошадь» – самое занудное говно в моей жизни. Я уснул на пятнадцатой минуте. Даже первых фраз не дождался. Что за херня – полчаса ни одного слова.

Жень, потом напомнишь, скину тебе список книг Ницше. Почитаешь. Реально поможет для понимания.

– Кино должно быть понятным без Ницше.

– Кино должно быть искусством, бестолочь ты. Тарр – гений. Давай про «Гармонии Веркмейстера»⁵ еще что-нибудь скажи мне.

– «Гармонии» – нормально.

– Нормально? – махнула рукой Кэт. – Ну понятно.

– Ты вот «Кладбище»⁶ Вирасетакула смотрела?

– Понравился тебе, да? Но, согласись, «Дядюшка Бунми»⁷ – больше притча, чем «Кладбище», он был поэтичнее и тоньше, это больше про искусство. Чистый маньеризм. Это же Бутусов⁸ от кино.

– И явно получше «Лошади» твоей.

– Глупо сравнивать. Европа и Азия. Вообще, как твёрдое и синее. «Туринская лошадь» – это хроника Апокалипсиса. Акт божественного творения наоборот. Бог умер. Ницше сказал. Он понял это в Турине, когда на его глазах кучер отхлестал ни за что несчастную лошадь. Бог умер в кучере. Апокалипсис одного конкретного человека, который за шесть дней лишился всего, что создал Творец. Это как в «Нелюбви» у Звягинцева⁹. Когда в начале главный герой слушает, как по радио говорят о том, что надвигается предсказанный майя конец света, а потом весь фильм режиссер просто кричит каждым кадром: «Оглянитесь, какого еще конца света вы ждете? Апокалипсис уже наступил».

Кэт медленно поднялась, прошла на кухню, потом – в коридор. Нашла валяющуюся на полу сумку, нащупала кошелек, предложила:

– Пойдем-ка, народ, пройдемся.

Она хотела убедиться, что никакого человека в черном нет, что он на самом деле ею выдуман. Сделала шаг к двери, но замерла. По квартире разнеслась писклявая трель звонка. Таня появилась внезапно, будто ниоткуда, прошмыгнула мимо, резко повернула ключ в замке. В квартиру ввалились два полупьяных товарища, один из них поправил съехавшие очки.

– Коньячок домашний заказывали?

– Часа два назад, – укоризненно смотрела на них хозяйка квартиры.

– Мы немного в сквере посидели. Такие погоды стоят, коллеги, а вы тут тухнете.

Таня молча сняла с плеча очкастого парня рюкзак и вытащила три бутылки.

– Ребзя, экспедиция к центру земли временно отменяется. Гуляем дальше.

Сашка уже успел схватить гитару и что-то напевал себе под нос. Кэт хотела снова закрыться на балконе, но Таня быстро схватила ее под руку и повела в зал. Кино там уже не обсуждали, от неспешных сибаритских разговоров перекинулись на политику. Кэт осторожно поднялась и, легко пошатываясь, вышла на балкон.

– Да что с тобой сегодня? – прогремело прямо над ухом, и Кэт вздрогнула от неожиданности. Будто уснула, не слышала, как открылась и захлопнулась дверь, не видела, как Таня вышла покурить. Кэт попыталась взять себя в руки, выдавила:

– Все нормально. Нервы расшатались совсем.

– Просто так или с чем-то связано?

Кэт пожала плечами.

– У тебя тоже маниакальные идеи как у твоей Оли?

– А что у Оли? – сразу спросила Кэт.

– Она мне сегодня все уши прожужжала своей Либереей¹⁰. Знала?

– В общих чертах, – кивнула Кэт.

– Ну поразительно же. Есть у человека собственная мифическая Либерея, без следа утерянная, как Грозновская. Коллекция книг, которые могли бы быть когда-то написаны, но которые так никто и не написал.

– Да, она любит их собирать. Глупо?

– Да нет, в чем-то она права. Чем ненаписанные книги отличаются от утраченных навсегда? Софокл¹¹ написал сто двадцать три пьесы. До нас дошли только семь. А остальные сто шестнадцать? Как будто и не существовало их никогда. А Сапфо¹²? Одно полное стихотворение, представляешь, только одно. В остальном же – только упоминание ее имени. В воспоминаниях других людей.

– Но она не из Олиной Либереи. Ее стихи все же когда-то были.

– Что-то есть в этом очень важное, – продолжала Таня. – Правда. Вот ты знаешь, например, что-нибудь об Агриппине¹³ – сестре Калигулы, внучке Тиберия¹⁴, жене Клавдия¹⁵ и матери Нерона?

– Нет, почти ничего.

– А о Гите Уэссекской?

– Нет, кто это?

– Английская принцесса, первая жена Владимира Мономаха и, возможно, мать Юрия Долгорукого. Но это не точно. Что мать – не точно. Потрясающая женщина. Скорее всего, участвовала в Первом крестовом походе, представляешь? И мечтала написать мемуары. Только вообрази, сколько всего она могла нам рассказать о тяготах женщины в таком сложном путешествии. Миллионы невысказанных слов, тысячи предложений, сотни абзацев, десятки текстов. А Лидия Делекторская? Слышала? Нет? Ну Лидочка, русская переводчица, муза Анри Матисса. Дружила с Паустовским, переводила его на французский. Или Маргарет Штеффин¹⁶. Большая любовь, редактор и соавтор Бертольда Брехта¹⁷. Сколько она за него переписывала, а сколько накидывала идей? Никто не знает. Потрясающие, но их никто не помнит давно. Даже в России. Даже русскую Делекторскую. Или ту же Штеффин, которая умерла здесь, в Москве.

– Что она делала в Москве?

– Была проездом, с Брехтом. Они собирались ехать во Владивосток и уже оттуда на пароходе – в Сан-Франциско. Туберкулез последней степени. Ее пришлось оставить в Москве. Телеграмму о ее смерти Брехт получил в Иркутске. Ехал по Транссибу, прикинь. А ты о ней даже не слышала. Их никто не помнит. Парамонова их коллекционирует, знаешь? Все мечтает собрать особую энциклопедию. Она же права. Их мысли и слова – это же целая утраченная библиотека. Либерея. Навсегда потерянная, которую мы уже никогда не обретем.

– Да-да, феминистка Парамонова не могла не знать всех этих дамочек.

Дверь на балкон рывком распахнулась. Улыбающийся Жэка, выглядевший немного протрезвевшим, переступил низкий порожек.

– А что это вы здесь делаете? Там ваши режиссеры «Трудно быть богом» Германа¹⁸ обсуждают. Кэт, это же твой конек. Не хочешь высказаться? Они там, кажется, все неправильно поняли.

– Я в «Фейсбуке» все написала, хватит, пожалуй. К тому же с ними хорошего спора не выйдет. Так, обмен терминами. Для спора еще хоть один критик нужен.

– А я пойду послушаю! – объявила Таня и выбежала.

Но разговора, похоже, действительно не получилось. Уже через несколько минут Сашка отчаянно наяривал Цоя, и все одурело голосили, нестройно и фальшиво, пьяные, уже окончательно не попадая ни в какие ноты. Сашка был талантливым бездельником. Работу свою ненавидел и делал чаще всего как придется. Потом обезоруживающе улыбался начальнику, примирительно говорил: «Сейчас поправлю», и ему все всегда сходило с рук. Пописывал слишком веселые или слишком грустные песенки, прекрасно играл на четырех инструментах, был обладателем весьма приятного голоса и знал всю историю музыки от первых невнятных настукиваний неандертальцев до самых новых, молодых, неизвестных еще миру исполнителей. Где только он их находил?..

Играл он с упоеньем, пел – с запредельным драйвом. И мог бы, пожалуй, собирать залы. Если бы не был ленивым оболтусом. С сережкой в ухе и татуировкой на всю грудь и руку.

Кто-то уходил, друзья прощались. Кэт сидела на балконе, прямо на полу, и ждала, когда все наорутся и отпустят наконец Сашку, ее соседа по подъезду. Одной идти к себе в Столярный переулок было как-то жутковато. Несмотря даже на то, что дорога занимала не больше десяти минут.

Пьяное воображение вновь погружало ее в какой-то вязкий полубред. Она обессилено сидела, тупо уставившись в одну точку, и ни о чем не думала. Потом услышала, как в квартире забегали. Звонили телефоны, звучали взволнованные голоса.

Когда дверь на балкон снова открылась, Таня вошла очень медленно. Закурила. И сказала, что Олю нашли мертвой на Страстном бульваре.

Было семь утра.

Кэт отказывалась верить, что школьной подруги больше нет. Мозг, защищаясь, подсовывал ей все новые и новые воспоминания. Будто отвлекал от непостижимого.

Ольга Парамонова любила шутить и пересматривать фильмы Тарантино. Даже погибла на ночном Страстном вполне в его дикой кровавой эстетике.

На вопрос, кем она работает, обычно шутила: коллега Булгакова и Ильфа. Она и правда с детства мечтала писать для «Гудка», но за неимением теперь в стране периодики подобного формата пришлось согласиться на ленты «Известий». Признаться, что сообщаешь новости в стране без свободы слова для нее было как-то даже стыдно. Она мечтала быть аналитиком, дерзким автором со строгими – домиком – бровями и навеки застывшей ироничной морщинкой возле рта. Любила всегда знать правду. И всему – истинные мотивы. Задавала циничные вопросы и позволяла себе едкие оценки. Презирала людей и искренне удивлялась, когда встречала в Москве что-то хотя бы отдаленно похожее на человечность. Мечтала написать веселые мемуары, но так и не взялась.

Кэт никогда не умела рассказывать самые тривиальные истории так весело. А ведь в их жизни действительно было много смешного. Вспомнила, как однажды безответный петербургский поклонник Константин анонсировал приезд в Москву в ее день рождения. И как бы невзначай спросил размер ее ноги. Кэт удивилась, но, не задавая лишних вопросов, озвучила свой 36-й.

– Ну ты и бестолковая! – восклицала тогда Оля. – Он же тебя покорить собирается! Боже, он тебе подарит какие-нибудь туфли дорогущие, точно говорю.

Кэт смеялась и отмахивалась, Оля не унималась:

– Тебе надо платье купить вечернее. Нормальное платье, чтоб с такими туфлями не стыдно было надеть. И новое колье.

Они просмотрели все модели самых крутых обувных коллекций, пытаясь угадать, что же выберет Костик. Потом оббегали все магазины и наконец купили наряд, который будет отлично смотреться с любыми туфлями.

– А прикинь, купит мне кроссовки, – хохотала именинница. – Вот будет смешно.

– Какие кроссовки?! Он что, дурак, по-твоему? Кто девушке кроссовки дарит?

Кэт была сногсшибательна. Лаконичный белый футляр с умопомрачительным декольте, короткое колье, длинные серьги, собранные в небрежный пучок волосы. Ждали только Костика. Он, прямо с «Сапсана», на бал явился последним. Самого важного в тот день гостя Кэт символично встречала босиком. И он протянул ей большую, с бантом, коробку. Кэт радостно распаковала подарок. Внутри лежали ласты.

– Я знаю, что ты любишь плавать, – торжественно объявил Константин, а Оля, хохоча, заметила:

– Если я решу сделать кому-нибудь самый нелепый подарок на свете, спрошу у тебя совет. Это ведь даже не кроссовки.

Когда в следующий раз Константин собрался в Москву, Оля написала на его стене в «Фейсбуке»: «35, люблю плавать, жду». И нарвалась на скандал от его тогдашней пассии, которая решила, что это возраст и приглашение. Костик краснел, бледнел, оправдывался и не знал, как утихомирить ревнивицу. А Оля какое-то время с нескрываемым удовольствием над ним издевалась, требуя доставить и ей особые петербургские ласты.

Оля обожала забираться на стулья с ногами. Ненавидела квашеную капусту и Киплинга. Ныряла с аквалангом. Знала наизусть все стихи Бориса Рыжего¹⁹. Любимому поэту было двадцать шесть. Магическая цифра. Он завязал петлю своими руками, не добредя четыре месяца до двадцатисемилетия.

Она знала английский и немецкий, боялась лошадей и недавно вышла замуж. Она мечтала выучить пять языков, освоить верховую езду и умереть в двадцать шесть, оставив двоих дочерей. Как Корнелия²⁰, сестра гения немецкой литературы Гете. Конечно, она была ничуть не хуже одаренного брата и блистательного мужа Иоганна Шлоссера²¹