Цитаты из книг автора «Григорий Служитель»

Через полчаса сотрудник УФМС мирно сидел в кабинете полковника и объяснял ему причины произошедшего. Оказалось, что буря имела несколько театральный характер и в первую очередь преследовала цель напугать и предупредить Чернодона о будущих рисках. Дело в том, что все шесть бригад в парке Горького были расквартированы по адресам, числящимся за УФМС. Их всех курировали полковник Чернодон и дорогой начальник Юрочка. Гостиничное дело шло в гору. За прошедшее лето полковник успел заработать и на дачу, и на свадьбу дочери. Но, судя по всему, Д.Н.Ю. остался не слишком доволен системой распределения гонораров. О том, что он рискует не меньше самого полковника, он предупредил его один раз, потом другой. На третий раз он сказал ему откровенно, что так дело не пойдет, что выше всего на свете он ставит открытый дух партнерства и товарищества. И даже вспомнил что-то про Римскую республику и равенство двух консулов. Полковник его и на этот раз не услышал. Тогда дорогой начальник Юрочка решил натравить на полковника Чернодона его же собственных коллег. Те сделали вид, что возмущены, что не потерпят и т. д. Отчасти они вправду возмутились и уж точно не собирались терпеть. Они громко цыкали языками, склоняли головы и прикладывали ладони к щекам. Затем составили протокол и записали свидетельства очевидцев на камеру. Полковнику только оставалось решить, с кем он теперь. Полковник решил, что он теперь, как, впрочем, и всегда, на стороне закона и власти. Сослуживцы одобрили выбор полковника, но только чтобы теперь никого не обидеть, чтобы всем было хорошо. Ведь так, Леонид Петрович? Так, родные, именно так, – отвечал полковник. Гостиничную сеть решили расширить за счет нескольких полузаброшенных домов, определенных под снос. Артель чучмеков на территории УФМС постановили сохранить на память, как первую ласточку. Завхоза ЦПКиО имени Горького гражданина Зимородова Юрия Владимировича пока что предупредили в мягкой форме о недопустимости шантажа в отношении представителей исполнительной власти. Короче, если Юра согласится с уже существующим прейскурантом, то ему же лучше, нет – пусть ожидает повестку в суд. (Нечего с ним цацкаться. Вы, Леонид Петрович, все-таки полковник МВД, а не хрен собачий!) Если тот попробует настучать кому выше, то стражи закона оставляют за собой право отвечать на провокации любыми средствами, вплоть до самых жестких. На том официальная часть была окончена, и делегаты скрепили договоренности коньяком.

А потом был какой-то праздничный день. Все остались дома и отдыхали. И вдруг за стеной киргизы услышали шум, ругань, крики. Случилось невероятное: в УФМС по Денисовскому, 24 неожиданно нагрянули с проверкой сотрудники УФМС по Денисовскому, 24. Именно так. Точнее было бы сказать, не “нагрянули”, а просто перешли из одной комнаты в другую, предварительно надев на голову маски, взяв в руки автоматы и включив для эффекта камеру. Около двенадцати часов дня, когда полковник Чернодон Л.П., мучимый похмельем, набирал воду из кулера, дверь в его кабинет распахнулась, и с криками “Лежать!” к нему подбежали его же собственные подчиненные и сослуживцы. Полковника уложили на пол и заломили руки. Затем стражи порядка вместе с арестантом прошествовали в комнату гастарбайтеров. При этом сослуживцы полковника делали вид, что все это им в новость: с преувеличенным удивлением окали и акали на камеру, как будто ничего не знали о тайной комнате в их учреждении.

Мы ожидали заказчика в вестибюле у кассы. Вскоре в дверях показался странный мужчина c рыжей бородой и в прожженной больничной форме: недоставало рукава, грудь была в обгорелых дырках. Из белой шапочки торчал клок рыжих волос. Мы испуганно переглянулись с Аскаром, не сразу догадавшись, что перед нами актер, который выбежал с репетиции за едой. Мужчина проверил содержимое доставки, расплатился и готов был убежать обратно, как вдруг, заметив меня, остановился, присел и стал меня изучать. Я осознавал, что теперь представлял собой весьма любопытный для изучения объект, тем более для натуры артистической, которая непременно переплавит свои впечатления от осмотра искалеченного кота в яркие сценические образы. Возможно, мое уродство вдохновит этого актера на какую-нибудь особенную интонацию, пассаж или как там это у них называется. Кто знает, кто знает: творческие стези кривее бараньего рога.

Некоторые маршруты мы особенно любили. Например, дорогу вниз от Рождественского бульвара до Трубной площади. Мы разгонялись перед спуском, а потом, поймав ветер, неслись сломя голову. Аскар отпускал педали и разводил ноги. От ветра сбивалось дыхание. Справа и слева трепыхались султанчики, привязанные к рулю. Я визжал от страха и удовольствия. Аскар кричал мне “Карман, Темиржан”, а я кричал в ответ “Карманып атам, Аскар, карманып атам!”[27]

Город блестел и переливался в утренних лучах. Сохли лужи после ночного ливня. Все вокруг вдруг показалось мне ладным и осмысленным, удобным, хорошим и добрым. Я подумал, что все должно быть именно таким и никаким иначе. Я сразу же полюбил велосипедные прогулки. Они приводили меня в восторг. Мы быстро выехали с Денисовского в Гороховский, миновали Никиту Мученика и поехали по Старой Басманной к Садовому. Ветер играл моими брылями, прижимал усы и уши, щурил глаз. Оранжевые флаги за спиной Аскара туго хлопали, звонок распугивал стаи голубей. Выглядели мы весьма экстравагантно: самурай в черных доспехах на оранжевом велосипеде, а спереди в корзине одноглазый кот. Водители нам бибикали, салютовали.

Несколько раз Аскар обращал внимание в толпе на киргизских девушек. Все они были обрусевшие и, поймав его взгляд, сразу отворачивались. Аскар, конечно, догадывался почему, но про себя не мог не осудить их за пренебрежение к землякам. Потом он стал замечать, что и сам захотел измениться. И сразу понял, почему старики на его родине так не любят, когда молодые киргизы уезжают в Россию.

Одолжил у мамы шестеру, и еще шестера была у меня. Прихожу в “Подиум-маркет”. Висит, моя родная, на самом козырном месте висит. Осталась последняя и как раз моего размера. Купил ее, бережно убрал чек во внутренний карман, чтобы не дай боже не потерять, и гуляю по Москве в парке своей мечты. Это кайф. ЭТО КАЙФ! С Дашей встретился, с Коляном, с другим Коляном. Все оценили обновочку. Мама поздравила. Короче, не расстаюсь с ней нигде, даже дома в ней хожу и в ФИФУ в ней играю. Я вполне понял Арчи. В общем, прошло одиннадцать дней, и я иду свою любимую парку возвращать. Ну, потому, что деньги нужны, а гарантийный возврат действует в течение двух недель. Спускаюсь в переход на Охотном, чтобы перейти к “Подиум-маркету”, и тут… твою мать… восемнадцатый тур Российской футбольной премьер-лиги… Болелы “Локомотива”, человек двадцать пять, не меньше. Стоят, лыбятся, запястья почесывают. Все добропослушные и законопорядочные граждане в панике разбежались, ни ментов, ни охраны… Только две продавщицы обомлевшие курят и я такой в новой парке. Я было повернулся бежать и, не поверите, поскальзываюсь. Паровозы так не спеша ко мне подходят. Один с красным рылом нагнулся и спрашивает: “За кого топишь, баклан?” Я как можно вежливее отвечаю: “Не интересуюсь футболом, брателло”. “Напрасно, напрасно”. В общем, подняли меня на ноги, содрали мою парочку ASOS North и дали под дых, так что я снова на пол опустился. Больно, дышать не могу, а эти две мымры… сигареты держат в вытянутой руке и под локоть так другой рукой придерживают. И я думаю: “У вас же дома тоже такие, как я, сынишки есть, что же вы, гадины, не поможете-то, а? Хоть крикните на них, завойте по-бабски. Есть же у вас какой-то материнский, сука, инстинкт или че там у вас”. И они смотрят так на меня злобно и как будто отвечают мне про себя: “Нам, гаденыш, дел больше нет, как свой материнский, сука, инстинкт на тебя растрачивать”.

Случилось так, что в это самое время я мирно прогуливался по парку, по своему обыкновению, отыскивая какое-нибудь пропитание. Я остановился перед незнакомцем и вежливо поприветствовал его. Мне показалось, где-то я его уже видел. Господин приподнял брови вместе с указательным пальцем и произнес торжественным шепотом: “И, подошед к нему, возблеял агнец!” Последние слова вышли у него как-то слишком многозначительно. Мне это не понравилось. Во-первых, я к нему совсем не “подошед”, он просто встал на моем пути. Во-вторых, я не агнец, это очевидно. В-третьих, даже если у господина неважное зрение (что весьма вероятно ввиду очков на его носу), то уж со слухом у него вряд ли должны быть проблемы: фатум редко разит дважды в одну точку. Короче, он же слышит, что я мяукаю, а не блею. Я откланялся и решил было обойти незнакомца, но тот резким движением преградил мне дорогу палкой. Одновременно в руке у него возникла пачка “Шебы” с уткой. “Ну что ж, – подумал я про себя, – добродетель подчас строга и неприветлива”. Старик схватил край пачки зубами, мотнул головой, так что “Шеба” раскрылась и две сочные капли упали к его ногам. Он выплюнул обрывок упаковки, захватил палку подмышкой и, не сгибая ног, низко-низко опустил корпус. “Балетная выправка. Великая советская школа”, – подумал я. Старик положил разверстую “Шебу” передо мной. “Буду в Питере – отнесу цветы на могилу Вагановой”, – думал я про себя, уплетая утиные кусочки в нежном желе.

В тех случаях, когда между коллегами возникал открытый конфликт, когда, как выражался Сергеич, “не смыкались они друг с другом психически”, а повода для жалобы начальству не находилось, Сергеич, встряхнув газету, вежливо замечал оппоненту из-под очков ни с того ни с сего: “А что, голубчик, на хер не пробовали ходить?” И, хотя за Сергеичем закрепилась репутация угрюмого мизантропа, авторитет у него был такой, что любое противостояние начальство решало в его пользу.

Жора бесстрастно водил сачком, предоставляя рыбам право самим выбирать, чей настал черед отправляться на кухню. Рыбы демонстрировали удивительное равнодушие. Они не клянчили ни минуты отсрочки. Осознав раз и навсегда свою участь, они больше не дорожили лишними мгновениями жизни. Наоборот, они весьма охотно забирались в сачок. Карпы были родом из Японии, и в их поведении было что-то самурайское, сугубо национальное, древнее. Так вот, я стоял и наблюдал за этой возней, как вдруг свет померк, день накрыла ночь. Я оказался в черном мешке, и меня куда-то несли. Меня похитили, лишили воли. Возможно, меня собирались разлучить с жизнью. Я пожалел, что не появился на свет японским карпом, который встретил бы свою кончину мужественно. Те, кто меня поймал, были немногословны. По дороге они говорили только про футбол и политику. Будничность и привычность, с какой они меня поймали, мне отнюдь не понравились. Это свидетельствовало об их опыте в подобном обращении с котами. Скорее всего, я был обречен. Я попал под программу “Чистая улица”. Это означало, что я подлежу так называемой гуманной эвтаназии. Но судьба распорядилась иначе. Шли мы недолго. Меня занесли в какое-то помещение. Долго поднимались и опускались по лестницам. Наконец вывалили из мешка. Я оказался в небольшой комнате. Все стены были заняты репродукциями и парадными фотографиями. Тут и там белели бюсты известных художников и меценатов. Между прочим, на одной фотографии я признал своего тезку – купца Морозова. Перед собой я увидел женщину. Ее волосы были собраны в пучок, она носила широкие тонированные очки, была одета в клетчатую юбку в пол и болотную водолазку. Женщина натянула больничные перчатки и повязала на лицо марлевую маску. Потом внимательно меня осмотрела, проверила рефлексы. Заглянула в уши и пасть. Проверила паховую область. Одобрительно кивнула тем двум, что меня принесли. Затем меня подвергли дезинфекции и тщательно вымыли. И так, без предварительной консультации и испытательного срока, я стал работником Государственной Третьяковской галереи.