Глава шестая

Вампирша и упырихи

Комиссия от минздрава явилась на другой день — вскоре после следователей, которые заглянули в ванную комнату, пять минут пообщались с Прялкиной и ушли, решительно отказавшись от манной каши, кофе и запеканки с творогом. Состояла комиссия из довольно свирепой пары чиновниц весьма высокого ранга. Об их прибытии главный врач сообщил за сорок минут. Случайно услышав взволнованный разговор уборщиц на эту тему, один больной, которому был прописан строгий постельный режим, что всех осчастливило, кроме его соседей, радостно простонал:

— Слава Николаю-угоднику и святому архангелу Михаилу! Есть справедливость на свете, есть! Вот я сообщу комиссии, как больных здесь шикарно кормят и эффективно лечат!

— Танюша, этого мудака вези на рентген, — приказала Прялкина медсестре. — Там просто шепни Тамаре Петровне, что все больные, кроме него, у неё тяжёлые и без очереди идут. Ну и заодно попей кофе с девочками. Окей?

Так, несмотря на своё героическое сопротивление, мужественный борец за права больных был перемещён с койки на каталку и увезён на первый этаж, где пробыл почти до самого вечера. А шестой этаж вскоре засиял чистотой и лоском — уборщицы сбились с ног, но в срок уложились. Встретил комиссию Алексей Борисович — семидесятидвухлетний хирург, который всегда замещал Виктора Васильевича во время его больничных и отпусков. Белая бородка и роговые очки старого врача внушали к нему доверие. Но чиновницы, обойдя палаты, буфет, процедурные, операционные, внутривенку и перевязочную, решительно обратились к нему с вопросом, где Гамаюнов.

— Он у себя, — спокойно сказал Алексей Борисович. — Занят делом, не терпящим отлагательства.

Прялкина и Лариса, стоявшие за спиной старика, как телохранители, и Ирина Евгеньевна, суетившаяся то справа то слева, наперебой объяснили, что Гамаюнов говорит с матерью пациентки, которая накануне вечером умерла.

— А! Это та самая, что утопла? — сузила глаз одна из чиновниц.

— Да, она самая.

— А позвольте полюбопытствовать, как такое могло случиться?

— Третья стадия сифилиса, — пожала плечами Прялкина. — До вчерашнего дня она ничего не знала. Естественно, эта новость повергла её в уныние.

— Вам ни разу не приходилось слышать о том, что замок в двери ванной комнаты — это грубое нарушение? — впилась взглядом в линзы очков старого врача другая чиновница. — Может, вы ещё и в двери палат врежете замки?

— Да я ни врезкой замков, ни демонтажом их, ни отбиранием у больных мыла и верёвок не занимаюсь, — холодно возразил Алексей Борисович. — Кипятильник могу изъять, а вот не позволить женщине запереться в ванной — это за гранью моих понятий об этике. Кстати, там замок был такой, что его взломала своей тонюсенькой ручкой хрупкая дама.

И Алексей Борисович указал на Прялкину, возвышавшуюся над ним на семь сантиметров и никаких замков, естественно, не ломавшую. Вытворил он это без злого умысла, но с желанием сложную ситуацию свести к шутке. Шутка не удалась. Поглядев на Прялкину снизу вверх, чиновницы взбеленились ещё сильнее и агрессивно выразили желание пообщаться с заведующим.

— Он занят, — мягко произнесла Ирина Евгеньевна. — Мы вас очень просим — пожалуйста, не мешайте ему сейчас!

— Мы как раз затем и пришли, чтобы вам мешать нарушать регламент минздрава, — шли напролом чиновницы. — Это вы извольте нам не мешать исполнять наши непосредственные обязанности! Где зав отделением?

— Проводи, — вздохнул Алексей Борисович, поглядев на Прялкину. Та немедленно проводила. Её коллеги, тем временем, присоединились к другим врачам, которые в ординаторской пили чай с новой лаборанткой. Она была молода и очаровательна. Постовые медсёстры сидели, как умные, на постах и что-то писали. Больные также притихли в своих палатах. Они очень уважали Виктора Васильевича и думали лишь о том, как ему в такую ответственную минуту не навредить нечаянным шорохом или словом. Чиновницы, впрочем, не задавали им никаких вопросов, когда входили в палаты. Их интересовала чистота пола и полотенец.

Новую лаборантку звали Оксана. Ей дали самый лучший бокал, сперва его чисто вымыв. Она держала его с необыкновенным изяществом, подгибая пальчики, и с такой же трогательной манерностью отвечала на подковыристые вопросики Александра Петровича, Дмитрия Вадимовича и Сергея Сергеевича, хирурга двадцати шести лет. Все трое очень старались, но у Оксаны никак всё не выходила из головы молодая женщина, у которой она брала утром в воскресенье кровь для анализа и которая в понедельник вечером утонула. Юная лаборантка была ещё впечатлительна. «Как могло такое произойти? — думала она, с трудом заставляя себя поддерживать разговор. — Ведь она смеялась тогда! Я смеюсь сейчас. Ужасно, ужасно!» Устав смеяться, она взяла да спросила у трёх врачей, как могло такое случиться.

— Укус вампирши смертелен, счастье моё, — объяснил Петрович, подкручивая седые усищи. Оксана вспыхнула.

— Ах, значит я вампирша? Ну, Александр Петрович, спасибо вам преогромное за такой изысканный комплиментик! Назвать меня упырихой — это галантно!

— Да разве ж я упырихой тебя назвал? — чуть не подскочил Петрович от возмущения. — Я сказал: «вампирша»! Ты что, не чувствуешь разницу?

— Нет, не чувствую! Объясните, пожалуйста, её мне.

— Нет ничего проще. Двух упырих наши три девчонки и Алексей Борисович сейчас водят по коридору. Ты же их видела?

— Ну, и что? Разница-то в чём?

— Разница простая. Зачем сосут упырихи кровь? Чтобы получить удовольствие. А вампирша зачем сосёт?

— И зачем?

— Ну, чтобы его доставить.

Прелестная лаборантка решила расхохотаться. Ей ни к чему было ссориться с Александром Петровичем. Два других врача, очень недовольные тем, что туча над ним прошла, стали уверять, что всё это вздор, никакой нет разницы. Тут вошли Ирина Евгеньевна, Алексей Борисович и Лариса. Молча и мрачно уселись они за стол.

— А где упырихи? — спросил Петрович, подмигивая прекрасной вампирше.

— Прялкина повела их к Витьке, — ответила терапевт. — Им необходимо ещё раз вымотать ему нервы! Они без этого просто не смогут жить.

— Как это ужасно! — воскликнула лаборантка. — Ведь у него сейчас мама этой блондинки, и он её утешает! Зачем, зачем им к нему?

— Да вряд ли она нуждается в утешении, — проворчал Алексей Борисович. — Эта женщина выкована из стали. Директор школы! Её вчера в новостях показывали. Министр образования ей вручал медаль к юбилею. Видели?

— Алексей Борисович, мать есть мать, — вздохнула Лариса. Тут все насторожились, так как из коридора вдруг донеслись голоса и звук удаляющихся шагов. Потом вошла Прялкина. Поглядев на неё, все поняли, что произошло нечто из ряда вон. На её лице было чувство, которое не привыкли видеть на нём — растерянность.

— Что случилось? — громко спросил Алексей Борисович. — Неужели вновь кто-то умер?

Не отвечая, Прялкина подошла к дивану и села. Она пыталась собраться с мыслями.

— Не молчи! — крикнула Лариса. — Тебя там что, по башке ударили?

— Нет, — очень тихо сказала Прялкина, глядя в пол. — Но она их выгнала.

— Кто? Кого?

— Директриса! Их! Как только они вошли и заговорили, она сказала им: «Я прошу оставить его в покое и выйти вон! У него вчера утонула дочка». И они сразу вышли.