Глава третья

Голос

Очень красивая, хоть и с наглым лицом блондинка ростом под метр восемьдесят, производившая операцию, Кочерыжке весьма понравилась. А тихоня брюнетка, осуществлявшая в воскресенье первую перевязку, вызвала отвращение. Это было логично: под общей анестезией с хирургом можно приятно поговорить из чертогов сна, а когда из задницы выволакивают без всякой анестезии целую простыню, присохшую к ране — очень жалеешь, что дожила до этой минуты! Но Кочерыжка ни разу даже не пикнула и ни разу не шелохнулась, стоя на четвереньках — только закатывала глаза и кусала палец. Из перевязочной до кровати она тащилась без посторонней помощи, наступая правой ногой на пятку. За неимением мест в палатах её пристроили в коридоре, возле окна. Ей на это было плевать — она половину жизни спала на лавках и стульях, сдвинутых в ряд. Медсёстры порой выбешивали её хамством и расспросами, как она очутилась в мусоропроводе. Но приходилось на всякий случай быть вежливой — чёрт их знает, на что способны! Одна из них, которую звали Машенька, в благодарность за вежливость зарядила её мобильник и распроклятый айфон — тот самый, из-за которого оказалась бедная Кочерыжка в этой больнице. Принимать пищу ей запретили до понедельника, чтобы не было никакой работы кишечника. Это мало её расстроило, потому что и аппетита не было, и кормили, судя по запахам, здесь прескверно. Она пила много кофе с большим количеством сахара. Ни того ни другого буфетчицы для неё не жалели, поскольку были очень признательны ей за то, что она отказывалась от каш и котлет. Остатки супов они выливали, так как утаскивать их домой не имело смысла — от этой жидкости воротило даже бродячих кошек.

Ночь с воскресенья на понедельник была кошмарной. В палате справа от Кочерыжки кто-то стонал, и она сама стискивала зубы, чтобы не заорать — послеоперационные боли были нешуточными. Дежурная медсестра два раза колола ей анальгин. Уснуть удалось лишь перед рассветом, тоскливо слившимся с едкой синью больничных ламп. Но через четыре часа, уже после завтрака, Кочерыжка была разбужена медсестрой в узеньких очочках. Рост у неё был маленький, голосок писклявый. Но очень строгий. В одной руке малявка держала пластиковое ведро с чёрными от крови бинтами, а в другой — ножницы. Приказав Кочерыжке лечь на живот и спустить трусы, она грубо выдрала из неё повязку и собралась улизнуть.

— А перевязать? — воскликнула Кочерыжка, натянув трусики.

— Перевязка после обхода, — отозвалась медсестра и улепетнула к мужским палатам. Тут Кочерыжка заметила, что больничный коридор пуст, идеально вымыт и весь незримо наполнен торжественным ожиданием некоего события. Этим событием был лечебный еженедельный обход заведующим всех пациентов. Виктор Васильевич с целой свитой врачей ходил по палатам и, подвергая каждого больного осмотру, давал инструкции лечащему врачу относительно дальнейших шагов лечения. Заведующего сопровождали восемь хирургов и терапевт. Все эти подробности Кочерыжка узнала от медсестры — от той самой Машеньки, когда та внезапно примчалась вколоть ей четыре кубика анальгина, чтобы она не корчилась перед шефом.

— Ой! — поморщилась Кочерыжка, вздрогнув от боли. — Машка, я уже задолбалась жопу показывать!

— Понимаю, — хихикнула медсестра и, выдернув шприц, слиняла с огромной скоростью. Потекли минуты муторного, тревожного ожидания. И тревога каким-то непостижимым образом навевала сон. Это было странно. Вот уже слышатся шаги тех, от кого зависит тяжесть и продолжительность твоих послеоперационных мучений, а ты трясёшь головой, чтобы не уснуть! Парадокс.

Когда белая толпа с серьёзными лицами подступила к лежавшей на животе Кочерыжке, та улыбнулась рослой блондинке, фамилию которой выведала у медсестёр — это была Прялкина, — отвела глаза от Ларисы и, присмотревшись к солидному горбоносому человеку с пепельными висками, сообразила, что это и есть заведующий. Тот внимательно поглядел на её лицо. Раскрыв какую-то папку, тощий хирург с седыми усищами — это был Александр Петрович, громко прочёл:

— Больная Капустина Вера Игоревна, тридцать четыре года, разрывы стенки прямой кишки в результате травмы. Прооперирована в ночь с пятницы на субботу.

— На четвереньки встань, — предложила Прялкина, обращаясь, естественно, к Кочерыжке. Та это сделала, снова оголив зад. Доктора по очереди в него заглянули, после чего заведующий спросил:

— Что с температурой?

— Вчера была тридцать семь и шесть, — сказал Александр Петрович, полистав карту. — Сегодня вам её мерили, Вера Игоревна?

— Нет, — ответила Кочерыжка, опять ложась на живот, — я крепко спала всё утро.

— И очень хорошо делали, — похвалил заведующий. — А как, вообще, ваше самочувствие?

Кочерыжка сказала, что ничего, жить можно. Разрешив ей сегодня уже поужинать, Гамаюнов подкорректировал дозу пенициллина, которую назначала Прялкина, и проследовал вместе со своей свитой в женское отделение, на пороге которого Кочерыжка расположилась. Та поспешила надеть трусы, ибо пациенты мужского пола, уже осмотренные, шли к лифту курить, вовсю созерцая то, что она только докторам и медсёстрам могла показать бесплатно. Её саму курить не сильно тянуло, хотя она пристрастилась к этому делу со школьных лет. Буфетчица принесла ей кофе и рафинад. Очкастая медсестра пришла перевязывать, с грохотом волоча за собой тележку с бинтами, салфетками, инструментами и растворами. Кочерыжка вновь приняла соответствующую позу. Ловко накладывая повязку, мелкая неожиданно поинтересовалась:

— А ты совсем ничего не помнишь о том, что происходило с тобой в подвале?

— Нет, — с досадой ответила Кочерыжка, не выпуская сжатый зубами палец. — А почему ты спрашиваешь?

— Прялкина говорит, что ты под наркозом всё загонялась на тему ада. Ну, что ты, дескать, была в аду!

Кочерыжка вся преисполнилась изумлением.

— Что за бред? Она ничего не путает?

— Прялкина ничего никогда не путает. У неё такая особенность.

— Любопытно! Что это со мной было?

Забыв про боль, Кочерыжка взяла айфон и включила запись, которая начиналась криком «Не смей совать мне ворованное! Не смей!» и громким шлепком пощёчины. Пару-тройку минут она промотала. Сложная перевязка тянулась до той секунды, когда послышался грохот летящей гири, после чего и гиря, и мусор, и Кочерыжка низринулись по трубе в подвал. Но строгая медсестра, окончив свою работу, не удалилась. Она желала знать продолжение. Любопытство было её единственной слабостью.

Продолжение оказалось не очень долгим — аккумулятор айфона сел уже через две минуты после падения. Вслед за этим падением наступила странная тишина. Она походила на тишину больничного коридора перед обходом — ту самую тишину, нервозность которой десять минут назад противно впилась в сознание Кочерыжки, что было неудивительно — сто больных напряжённо ждали, какой вердикт каждому из них вынесет хирург высшей категории, кандидат наук Гамаюнов Виктор Васильевич. Но подвальная тишина — точнее, лишь малая её часть, которую мог воспроизвести айфон, была несравнимо более страшной. От неё волосы шевелились на голове. И вдруг её прервал голос. Хриплый, мужской, отрывистый. Он спокойно бросил несколько фраз. Потом запись кончилась.

— Это дворник! — бодро воскликнула Кочерыжка, глядя в глаза медсестры, которые стали шире очков. — Он пришёл в подвал, чтобы вытащить из него мусорный контейнер, и в нём увидел меня. Это удивило его, и он что-то пробурчал по-своему, по-таджикски.

— Не по-таджикски, — резко взялась медсестра за свою тележку. — Я знаю, как говорят таджики с киргизами! Ничего похожего.

— Может, дворник — узбек?

Эта версия медсестре также показалась более чем сомнительной. Покатив лязгающую тележку к мужским палатам, она успела что-то сказать другой медсестре, которая шла делать Кочерыжке укол. Чтобы избежать ещё одного дурацкого разговора, последняя притворилась, что крепко спит. И вскоре она взаправду спала, хоть мимо неё сновали в большом количестве медработники и больные. Последние приставали к первым с какими-то тошнотворными требованиями, просьбами и расспросами.

Разбудила Верку в час дня всё та же писклявая медсестра. Тележки с ней уже не было. Зато был сутулый старик в больничном халате — жёлтый, взлохмаченный по вискам, а спереди лысый. Он был похож на сову. Его небольшие заспанные глаза смотрели на Кочерыжку сосредоточенно.

— Лазарь Лазаревич, знаток древних языков из восьмой палаты, — с пренебрежительной торопливостью отрекомендовала этого странного персонажа стервозная медсестра. — Включи-ка нам, Верочка, эту запись! Самый конец.

— Елена, я не знаток древних языков, — заскромничал пациент, эпично картавя. — Мои познания ограничиваются шестью, причём два из них…

— Верка, включай быстрей, не то будет лекция, — перебила Лена. — А у меня ещё полно дел!

Кочерыжка молча включила звуки, сопровождавшие её славный полёт в мусорный контейнер. Прослушав краткий, отрывистый монолог в конце этой записи, Лазарь Лазаревич напрягся и попросил её повторить. Он явно был озадачен. Лена и Кочерыжка очень внимательно наблюдали за ним во время повтора записи. Было видно, что смысл произносимого ему ясен, так как в его заспанных глазах появился ужас. Но ничего объяснить старик не успел. Он вдруг покачнулся и рухнул навзничь, закатывая глаза. Лена в тот же миг бросилась к нему, криком призывая врачей, куривших у лифта. Но было поздно. Старик уже не дышал.