Глава вторая

— Упрямство — это её главный недостаток, — сказала Галина Викторовна. — И также её единственное достоинство.

— Как такое возможно? — спросил Марк Юрьевич. — Она ослик, что ли?

— Хуже, Марк Юрьевич, много хуже! Ослом можно управлять с помощью морковки, поскольку он её любит. А наша Сонечка сломя голову бежит прочь от того, что любит. Просто так, из упрямства.

Соне стало смешно. Кто бы мог подумать, что она будет смеяться, стоя перед преподавательницей и завучем? Эти два человека внушали ей даже больший трепет, чем опостылевший всему дому дважды судимый гопник Витька Курёхин, который однажды в лифте её схватил и порвал ей трусики. К счастью, лифт сразу остановился на этаже, и в него вошли другие соседи. Они всё поняли, но ни слова Курёхину не сказали. Соня, однако, была признательна им за то, что они и на его «здравствуйте» не ответили. Вероятно, от них об этой истории узнал Саша, гражданский муж её мамы. После короткого разговора с ним Курёхин неделю за водкой ходил с фингалом. Он с тех пор к Соне не приближался, но при случайных встречах вонзал в неё такой взгляд, что её душа опускалась в пятки. А вот сейчас ей было смешно. Возможно, из-за того, что учителя говорили с ней как со взрослой, пытаясь вызвать на откровенность глупыми обвинениями, оставлять которые без ответа было никак нельзя. И она ответила:

— Кто сказал вам, что я люблю классические гармонии? Меня просто от них тошнит!

— Тошнит? — поднял бровь Марк Юрьевич. — Как давно?

— Да примерно год.

— Это интересно! Три года, стало быть, не тошнило, а с панками скорефанилась — и мгновенно рвотный рефлекс? Так, что ли?

— Примерно так.

Марк Юрьевич застучал по столу ногтями и переглянулся с Галиной Викторовной.

— А сколько лет тебе, Соня?

— Через неделю будет четырнадцать.

— А мне сорок. Тридцать из них я играю классику. И ты знаешь — я не могу её не играть, так как ни одно другое направление в музыке не даёт такого простора для виртуозных фантазий. Возможно, это звучит банально, но разве с этим поспоришь?

— Да это всё какие-то заоблачные фантазии, — проворчала Соня. — А я живу на Земле! Я хочу, чтобы музыка, которую я играю, целиком отражала мой образ жизни и мои принципы.

— А ты можешь их сформулировать?

— Да, конечно. Свободолюбие, прямота. Ну, вы понимаете.

— Понимаю. Ты, как я вижу, смотришь на вещи вдумчиво, обстоятельно. Мне бы этому научиться! Я ведь и сам свободу люблю, поэтому до сих пор ещё не женат. Так какую музыку свободолюбивые люди предпочитают? Не рок-н-ролл ли?

— Не только.

— А что ещё?

— Ну, например, джаз. Я хочу стать джазовой пианисткой.

Тут уж Галина Викторовна не выдержала. Вмешалась:

— Сонечка, какой джаз? Скажи, ты хоть знаешь, какая аппликатура аккордов в джазе и что такое джазовые гармонии? Для того, чтоб их строить, действительно нужно знать основы классических, но тебя тошнит не от них — ты к ним пока ещё даже не приближалась, а от качества звука, который ты извлекаешь!

— Но если я такая бездарная, почему вы хотите, чтоб я вас мучила дальше своей бездарностью? — разозлилась Соня. — Отдайте мне документы и распрощаемся!

— Ты не бездарная, ты упрямая, — возразила Галина Викторовна. — Ты можешь учиться дальше и достигать успехов. Остался год. Один год! Если ты возьмёшься за ум и преодолеешь хотя бы эту ступеньку образования, у тебя пойдёт любой жанр! Любой! Ты уж мне поверь.

У Сони ужасно чесался носик. Но ей казалось, что если она решит измучившую её проблему, то перестанет казаться взрослой. И приходилось терпеть. Дверь была открыта. С третьего этажа, где контрабасисты готовились к выпускным, доносились вопли преподавательницы и гаммы. Очень их тягостно было слушать, стоя в лучах весеннего солнца, наполнившего учительскую таким предвестием лета, что и Петру Ильичу Чайковскому в лакированной раме было уже, казалось, на всё плевать. Он тоже хотел как можно скорее убраться из этой комнаты навсегда.

— Так что ты нам скажешь? — спросил Марк Юрьевич, перестав барабанить марш и взглянув на Соню поверх очков. — Мы ждём твоего решения.

— У меня понизилась успеваемость, — робко бросила на стол Соня последний козырь. — По математике за год тройка. И по французскому.

— Хорошо. У тебя есть время до понедельника. Если не передумаешь, пусть приходит за документами твоя мама. Тебе мы их не можем отдать. Иди.

Соскальзывая на попе вниз по перилам лестницы и идя затем к распахнутой настежь двери, Соня осознавала, что если ей сейчас встретится кто-то из любопытных, счастье будет отравлено, потому что придётся либо соврать, либо ещё раз унизиться объяснением, либо грубо обидеть. Ужасно этого не хотелось. Однако на этаже оказались лишь маляры, уже соскребавшие с потолка старую побелку, хотя ремонт должен был начаться только через неделю, и тётя Зина, уборщица. Малярам до Сони не было дела, а с тётей Зиной она имела скверные отношения, потому её можно было не опасаться. Но за порогом Соня столкнулась с Нелькой, своей подругой буквально со дня рождения. Они вместе ехали из роддома в одном такси и жили все годы в одном подъезде. Нелька училась в скрипичном классе.

— Ну, как дела? — спросила она, схватив Соню за руку. — Отбрехалась?

— Да, кое-как. А ты для чего пришла?

— Учебники сдать, — ответила Нелька, хлопнув рукой по сумке, болтавшейся у неё на плече. — Ты, может, со мной поднимешься?

— Ни за что! И ждать я тебя не буду.

— Ну, хорошо. Я завтра их сдам. Ты знаешь, мне очень нужно поговорить с тобой.

Если Нельке очень хотелось поговорить, пытаться избавиться от неё не имело смысла. И пришлось Соне идти с ней в парк, где они обычно гуляли. Располагался парк на ближней окраине городка. В нём были скамейки, пруд и киоск с мороженым. Взяв по два эскимо, девочки уселись на травке возле воды, под ветками клёна. Солнце светило ярко, но грело слабенько, потому что дул сильный ветер. Две какие-то женщины на другой стороне бросали хлеб уткам. Те подплывали к самому берегу и дрались за каждый кусок.

— Ты хорошо сделала, что ушла, — говорила Нелька, скусывая с мороженого его шоколадную оболочку. — И я бы на фиг ушла. Срала я на эту скрипку! Мне больше нравится саксофон. Но мама, боюсь, расстроится. У неё и так хватает проблем. Отец опять запил. Вот твоей маме сказочно повезло!

— Не поняла. Чем?

— Ну, мужа нашла нормального.

— Он не муж, — с досадой сказала Соня. — Сколько раз повторять? Они не расписаны.

— Ну и что? По факту он муж. Я не понимаю, Сонька, что ты так злишься? Я ведь прекрасно помню твоего папу! Козёл он конченый! Пропил всё! И маму почти споил. Если бы не Саша… Слушай, сколько ему? Тридцатник-то есть?

— О чём ты хотела поговорить? — сурово спросила Соня, бросив в пруд палочку от мороженого. Второе ей не хотелось. Нелька хихикнула.

— А я знаю, из-за чего ты бросила музыкалку! Из-за того, что Саша сам сочиняет музыку и всё время тебе твердит, как круто быть пианисткой. Типа, назло? Но скажи мне, за что ты так его ненавидишь? Он ведь реально отличный парень! Да, не мужик, а парень. На твоём месте я бы…

— Ты всё, коза, можешь сделать на своём месте!

Сказав так, Соня вскочила и побежала прочь по узкой дорожке. Нелька с трудом её догнала. Они помирились, однако весь остаток пути Соня сохраняла немногословие. А её подруга, напротив, не умолкала. Она рассказывала о мальчиках, которые за ней бегали, о семье, об учителях. Примерно на полдороге девочкам повстречались трое их сверстников. Вид они имели бандитский — драные джинсы, кроссовки, майки с изображениями рок-звёзд. Трёхэтажный мат стоял на всю улицу.

— Сонька! Нелька! А вы куда?

— Тащить кобылу из пруда, — отозвалась Нелька. — Закурить есть?

Три юных бандита вальяжно вынули из штанов по пачке «Дуката». Один достал ещё зажигалку с очень тугим колёсиком. Впятером закурили, глядя по сторонам, чтоб не прозевать знакомых или милицию.

— Где сегодня тусуетесь? — поинтересовалась Соня, сбивая ноготком пепел.

— На стройке, за поликлиникой. Часам к десяти подваливай, если что! У нас будет пиво.

— Какое пиво? — фыркнула Нелька. — Мама её прихлопнет, если узнает! Вы что, не знаете её маму? У неё зверская паранойя. Всем делать нечего, кроме как совращать и спаивать её Соню!

Мальчики усмехнулись.

— Да неужели? Раньше она сама у пивных ларьков стриптиз танцевала за два рубля!

Разошлись, условившись позже встретиться. Вечерело. Когда две юные музыкантши достигли улицы, на которой стоял их дом, Нелька вдруг застыла, как вкопанная.

— Ого!

— Что такое? — спросила Соня, также остановившись.

— Ох, ни хрена себе! Посмотри!

— Куда?

— Да на остановку!

У Сони было слабое зрение. Она сделала десять шагов вперёд и только тогда поняла, что так впечатлило Нельку. Та вслед за ней не пошла. Перебежав улицу через зебру на красный свет, направилась прямиком к подъезду. Она была очень умной девочкой.

Под навесом транспортной остановки стоял мужчина в сером костюме с галстуком. Он курил, рассеянно скользя взглядом по проезжавшим мимо машинам. На лавочке рядом с ним стоял чемодан. Других ожидающих на автобусной остановке не было. Соня медленно подошла. Увидев её, мужчина смутился. Выплюнул сигарету. На его выбритых, слегка впалых щеках проступил румянец.

— Сонечка, ты?

— Да, я. Вы что, уезжаете?

Саша очень долго молчал. Казалось, искал слова. Наконец, промолвил:

— Как видишь.

— Можно спросить, куда?

— В Ленинград. У меня там мама. Я ведь тебе про неё рассказывал. Помнишь?

— Помню. Так вы сейчас на вокзал?

— Конечно.

— Вас проводить?

— Спасибо, не стоит. Ведь у меня один чемодан.

— Когда вы назад приедете?

— Никогда.

Соня огляделась, будто ища на лицах людей, идущих по тротуару, какое-то объяснение. Подошёл автобус. Трое мальчишек, перебежав дорогу, сели в него. А Саша остался. И он опять закурил.

— Приехал твой папа.

— Папа?

— Ну, да.

— И мама его впустила?

— Он здесь прописан. Такая вот ситуация.

Их глаза опять встретились. Соня морщила носик, из-за чего её взгляд казался насмешливым.

— Он твой папа. И он тебя безусловно любит, Сонечка.

— Мама его впустила?

— А как она могла его не впустить? Объясни мне, как?

— И вы уезжаете?

— Уезжаю.

— Навсегда?

— Да. Но я тебе напишу. И мы с тобой ещё встретимся. Обязательно.

— А зачем нам встречаться? — спросила Соня, медленно сев на лавку. — Ведь у меня есть отец, который меня безусловно любит! Вы сами это сказали.

— Но разве мы не друзья?

— Нет, мы не друзья, потому что я…

Её рот закрылся.

— Что ты?

— Я бросила музыкалку! — крикнула Соня, подняв глаза. — Вы горы свернули ради того, чтоб я поступила и чтоб училась! Купили мне пианино! Вдолбили маме, что я способная! Занимались со мной, чтоб я, лентяйка бездарная, кое-как тянула программу! А я взяла и свалила из этой поганой школы! И дверью хлопнула! Представляете, что я сделала? Ну какой я вам теперь друг?

Саша помолчал и ответил:

— Ты совершила ошибку, Сонечка. Но мы все ошибаемся — одни реже, другие чаще. Да, я очень хотел, чтобы ты достигла высот, которые оказались мне не по силам. Видимо, не судьба. Ты уже взяла документы?

— Да, да! Взяла! И разорвала! А знаете, почему?

— Не знаю. Скажи.

— Меня выворачивает от мысли, что вы пытаетесь вылепить из меня какую-то ерунду, как из пластилина! Я вам не пластилин! И я вам не дочка! И мне четырнадцать лет! И я вас люблю!

Через две минуты опять подошёл автобус. Саша уехал. Соня осталась на остановке. Она сидела там до утра. Никто её не искал.