Глава 6. Кисель

Стихоплёт их дождался.

Каменный страж пропустил обоз под арку молча — и Айра уже решила было, что пронесло, когда за спиной, над воротами, гулко прочистилось горло. Звук был такой, с каким сдвигают жернов.

— «Кто с дороги воротился, тот дорогу превозмог…»

Старший, шедший у лошадиной морды, вздрогнул всем телом и прибавил шагу. Лошадь прибавила вместе с ним: она была учёная.

— «…всяк, кто вышел и вернулся, дважды переступит порог!»

На «порог» у старшего опустились плечи. Вот теперь — пронесло.

— Во даёт, — восхитился племянник, оборачиваясь на ходу. — Это он сам сочиняет?

— Триста лет сочиняет, — отозвался старший, не оборачиваясь вовсе. — Ты слушай, слушай. Только идём быстро.

— А чего быстро? Может, постоим? Вдруг ещё прочтёт?

— Вот стоять тут как раз не надо. Мне под стихами нельзя, у меня болезнь. Учёная. Мет-ро-фо-би-я. — Слово старший выложил по складам. — Стихобоязнь. И не лечится!

— Болезнь? От стихов-то? — усомнился племянник.

— А ты как думал. Болезнь заразная. Я её в извозе подхватил. Седок попался, из серой башни: всю дорогу свои бумаги вслух читал. С выражением. Он же потом и слово дал — денег не взял: таких, говорит, на весь тракт я один. И про болезнь сам же рассказал: она, мол, из-за моря, а за морем от неё целые народы мрут.

— Ух ты, — позавидовал племянник.

— Я сперва думал — шутки. А после в корчме песельник завёлся, из дрянных. Верите: ухо режет, мутит, слеза сама идёт. Сбежал, не доужинав. И заметь, болезнь с разбором: кто за деньги поёт — от того ничего. А кто сам, задаром и с выражением, — вот от того всё. А этот ваш — триста лет задаром. Сам считай. И стоять под ним не надо: зимой тут, стало быть, обоз встал — страж к слову мудрёному рифму подбирал. Трое суток. Люди под стихами стояли, стража до сих пор заикается.

— А подсказать?

— Подсказал один такой. Умный. — Старший наконец обернулся, но не на ворота — на племянника. — Страж поблагодарил и начал сначала. Так и умер там возничий. Насмерть умер.

Чем учёная хворь отличается от простого «не терплю дрянных стихов», Айра не поняла. За нелюбовь учёных слов не дают.

Двор академии лежал в сумерках — синий, расчерченный светом окон, и время по нему читалось лучше часов: у колодца спорили. Зимой тут спорили, чья очередь долбить лёд. Лёд сошёл — споры остались, только теперь делили ведро. С кухни тянуло ужином — теперь из распахнутых дверей и раньше срока: весна. Всё стояло на месте.

Нет. Не всё. У гостевого крыла разгружались три чужих возка — без спешки, в ногу, передавая ящики по цепочке бережно, как чужие деньги. Айра посмотрела один раз, оценила выучку — и отложила на завтра: дела были поважнее.

Обоз — их обоз, в один скрипучий возок — оставался ночевать на конюшенном дворе, а с рассветом уходил обратно: казённое возвращается к казне, нанятые — к найму. Прощались тут же, у коновязи, коротко и по-дорожному.

— Ну, барышня. — Старший стянул шапку, подумал и надел обратно: непокрытая голова к разговору обязывала. — Довёз. В целости. По нынешним временам — не всякий обоз таким похвастает.

— Не всякий обоз так охраняют. — Айра кивнула на возок. — Скрипом.

— Во-от. — Старший поднял палец, довольный, что поняли. — А говорили — чинить. Ничего чинить не надо. Что скрипит — то живое. Оно вам ещё пригодится, барышня.

— Возьму на память.

— А если случится вам опять в столицу, — старший уже разворачивался к возку, и последнее ушло через плечо, по-свойски, — вы там в очередях-то поглядывайте. Не за карманами. За людьми. Карманы — дело наживное, а людей таких больше нигде не показывают.

Племянник прощался дольше: ему было жалко всего сразу — и уезжать, и оставаться, и что Стихоплёт прочёл всего две строки. Он долго тряс Айре руку и сообщил шёпотом:

— Я выучил. Обе строчки. Дома расскажу.

Оставался Арден. Он ждал в стороне: торопить не умел вовсе. В деканат пошли вдвоём.

Виерна нашлась в деканате — рабочий день у неё не заканчивался, а просто иногда приостанавливался из вежливости. Расписку она прочла всю, от печати до печати, потом посмотрела на Ардена — коротко и целиком, как вносят в память.

— Надзор академии, — прочла она вслух. — Академия извещена. Я из тех, кого извещают. — Она расписалась, не садясь, одним росчерком. — Жить будете при хозяйственном дворе: там тепло и никто не задерживается взглядом. Вас это устроит.

— Устроит, — тихо согласился Арден, хотя Виерна и не спрашивала его мнения, судя по тону.

— Не сомневалась. — Виерна убрала расписку и добавила без перехода, Айре, тоном оглашённого расписания: — С возвращением, адептка.

* * *

Дверь своей комнаты Айра открыла тихо, по привычке. Зря старалась.

— Стоять, — велела Тай раньше, чем дверь открылась наполовину. — Не двигаться. Дай посмотреть.

Она сидела на кровати с кружкой, в одеяле поверх всего, и смотрела так, как пересчитывают вернувшийся караван.

— Живая, — заключила Тай. — Худая. Столица не кормит?

— Столица кормит. Столица потом счёт выставляет.

— Знаю я такие места. — Тай отставила кружку, выбралась из одеяла, подошла и обняла — сразу, без разбега, по-хозяйски. Объятия у неё были, как и всё остальное, термически одарённые. — Так. Всё. Теперь рассказывай. Нет, сначала ешь. Нет, сначала — что в мешке?

— В мешке твой же мешок. Отдаю с благодарностью: он кормил обоз три дня и пережил три кражи.

— Три! — Тай уже развязывала горловину. — У нас только про них и говорили: обоз Совета, мол, обносили всю дорогу, как ярмарочный лоток. Вы теперь знаменитые.

— Мы — нет. Наша легенда — да. Ей даже атамана выдали.

Тай тем временем дошла до свёртка со шпилькой. Развернула. Замолчала — а молчание Тай было явлением редким, сезонным, и длилось оно аккурат до того, как она поняла, что держит.

— Медная. — Она подняла шпильку к лампе. — Столичная. С гранёной головкой.

— Старой твоей — подмога. Одна шпилька на такую гриву — подвиг, а не причёска.

Тай вынула из волос старую — заслуженную, с биографией, — положила рядом с новой и осталась довольна смотром.

— Уживутся, — постановила она. — Старшая будет учить. — И воткнула обе разом, привычным движением, не глядя. — Всё, теперь они сёстры. А это что?

— Корешок. Жгучий. Лавочница сказала — греет нутро и характер.

— У меня и то и другое греется само. — Тай понюхала корешок, чихнула и посмотрела на него с уважением. — Хороший. Положу к корице: пусть учится.

Она устроила корешок в свой ящик с припасами, потом вернулась под одеяло, с ногами, и потянула к себе кружку. Кружка была уже остывшая. Тай обняла её ладонями так, как в самые лютые морозы. Весна на дворе, печку топили.

— Рассказывай. — Тай приготовилась слушать всерьёз. — С самого начала. И не вздумай коротко: у тебя это «коротко» я знаю — три слова, и все «ничего».

Айра рассказала. Не коротко. Про сани и благородных бандитов, которые обкрадывают богатых, чтобы потом обкрадывать бедных, про очередь и стояльщика, про помост со стружкой и зал, где свечи жгут на месячное жалованье. Про кошельки — все пять. Про Ардена — тоже: эту часть Тай дослушала молча, вторая редкость за вечер.

На кошельках Тай подпрыгнула:

— Тебя обокрали! Тебя! Я горжусь. То есть нет. То есть — ну ты поняла.

— Я поняла.

Столица, суд, родовое слово — а слава у меня будет: «та, которую обчистили в очереди». И ведь заслуженная.

— Стой. Родовое слово — это как? Это сильно? По лицу вижу, что сильно. А он что? А ты что? Так. Повтори с того места, где он достал перо, и в этот раз ничего не выбрасывай: я по паузам слышу, где ты режешь.

Дойдя до имени — того, которое отныне можно, без точки, — Тай издала звук, с каким закипает большой котёл, и потребовала повторить трижды. Один раз Айра повторила. Дальше упёрлась:

— Хватит с тебя.

Остальные два Тай добрала сама — в потолок, с чувством, — легла на спину и сообщила ему же:

— Я в этой истории лучше всех. Я знала с осени.

Про то, что Тай кутается в одеяло в тёплой комнате, Айра больше не думала. Почти.

* * *

Утром мешок стоял у двери — пустой, отслуживший. Поперёк горловины, где ткань ещё держала складку, сидела вмятина — недавняя, вдавленная с хозяйским тщанием.

Дома довмятили. Специалист работал ночью и от благодарностей воздержался.

Вниз Айру повёл запах оладий — по такому запаху не идут, на такой строятся. Столовая встретила её гулом, паром и скандалом.

У раздачи гремела тётка Марга. Гремела она не посудой — посудой она как раз владела виртуозно и бесшумно, — а справедливостью:

— Кисель! Мой кисель! Овсяный, на меду, я его для людей варю! А они его — куда?! К архиву! В миске! На пол! По-кой-ни-ку!

— Смотрителю, — миролюбиво поправила повариха.

— Этому вашему покойнику ничего не нужно! — Марга воздвигла над прилавком половник, как жезл. — Ему нужен покой и чтоб вокруг прилично! А кисель нужен мышам! Мышь на моём киселе за одну зиму в кошку выросла! Я на неё муку списываю, как на едока! Вчера в кладовой миска — сдвинута к стене и вылизана досуха! Мышь, которая двигает миски! Рраговы нахлебники!

— Так, может, не варить? — предложила повариха.

— Как это — не варить?! — Марга оскорбилась глубже прежнего. — Люди-то чем виноваты? Люди кисель заслужили. — Она грохнула на прилавок стопку мисок. — Значит, так. Носить — только в этих. Глиняные, старые, у меня их всё одно списывать. И чтоб к вечеру миски стояли у кухни! Пустые! Смотритель он там или кто — а посуда у меня считана!

Дома. Даже покойника тут кормят на условиях возврата тары.

Айра взяла оладьи с киселём — отпустили без очереди, «с возвращением, худющая», — и села к своим. Кисель был густой, овсяный, с медовой спинкой: ложка стояла, как часовой. Первую оладью она съела, не успев сесть, и мир улучшился.

Свои были в сборе. Верен держал том, как держат щит, Тевр раскладывал обрезки воска на пробу и связку торговых бирок, а место рядом было оставлено само собой.

— Это займёт минуту, — объявил Верен вместо приветствия и положил перед собой чистый лист. — Минута уже идёт. У меня к вам незакрытое дело. Зимой, в архиве, я просил разрешения записать ту, которая ушла. Вы не разрешили.

— Я не запрещала.

— Вы не разрешили, — твёрдо повторил Верен. — Это разные графы.

— Почему я?

— Вы её нашли. Ваша строка — ваше слово. — Он придвинул лист. — Девять по ведомости. По совести — нет. Я всю зиму жил с ведомостью, которая врёт.

— Разрешаю.

Верен обмакнул перо — своё, всегда при себе — и вывел одну строку. Посыпал песком. Посмотрел на лист с нежностью, которой у него на людей не хватало.

— Всё, — выдохнул он. — Теперь мир сходится.

— А у меня к тебе разговор, — Тевр подвинулся ближе, и бирки поехали за ним. — Не торговый. Взаимный. Это разное, я проверял. Уговор был: цены на воск. Мне для дела.

— Уговор помню. — Айра отставила миску, прикрыла глаза и достала столицу из памяти — рядами, как та лежала: — Воск свечной, лавка у мостовых рядов: брус — четыре медяка, но это цена для приезжих, своим — три с половиной. Церковный, белёный — вшестеро. Огарки скупают на вес, дают четверть цены, врут, что треть. Фитиль отдельно, мотками, торговаться можно до половины. И да: на вывесках позолота, так что на буквах они не экономят — экономят на весе. Недовес у двух лавок из трёх, я проверяла на ладони.

Стало тихо. Тевр даже бирки отложил.

— Ты это всё — помнишь?

— Меня просили посчитать. Я считала.

Тевр выложил на стол четыре медяка — по одному, столбиком, со значением.

— Это что?

— Возмещение. — Он подвинул столбик к ней. — Не плата. Плата — это торговля, а я торговлей не занимаюсь. Сведения — вклад, а вклад фонд возмещает. Не спорь: я себе уже это провёл. Расход есть — а ты теперь приход.

Дом Дейн платит за мнение оценщика медяк. Тевр — четыре. Рынок в этом мире считает лучше лордов.

Медяки она взяла: спорить с проведённым расходом было бесполезно. У двери столовой её догнала Ним — с ведром огарков, мимоходом.

— Посчитала?

— Посчитала. И меня посчитали: обокрали в очереди. У сердца, поштучно, без единого звука.

Ним поставила ведро, примерила новость на вес — и вынесла итог:

— Работают люди. — В голосе было чистое, беспримесное уважение. — А у нас за зиму ни одной недостачи. Скука.

И пошла со своим ведром дальше — навстречу недостачам, которых не было.

К мастерской Айра сделала крюк без дела — всю зиму делала его и не видела причин менять заведённое. У двери с табличками «Мастерская. Посторонним не входить» и «Стучать. Ждать. Не трогать» стояли двое из людей Кер — с прибором в ящике, судя по лицам, давно. Изнутри доносился наждак: мерный, ни для кого.

— Стучали?

— Дважды. — Второй, помолчав, добавил с сомнением: — А там точно кто-то есть?

— Ждёте?

— Ждём.

— Значит, всё по табличке.

Она кивнула им и пошла дальше. Наждак за дверью не сбился ни на такт. В лекарской Серака больше не держали — уже хорошо.

Мимо лекарской она и прошла — нарочно, крюком к крюку. Чашка стояла, где оставлена: обычная, из столовой, простоявшая на подоконнике всю её столицу. Айра сняла её и понесла вниз.

— Отработала, — уведомила она чашку по дороге. — Кому ставили, тот дошёл. Живёт при хозяйственном дворе. Ищи его теперь.

В столовой чашка ушла в общую стопку — неотличимая, безымянная. Лучший вид службы.

* * *

Новую власть Айра увидела после полудня — и услышала раньше, чем увидела.

По галерее хозяйственного крыла шла процессия. Впереди — Альена Кер, в сером, с теми же папками перед собой — только несли их теперь не в чужой зал, а по своему коридору. За ней — магистр Ольдер, старший по ревизиям, с охапкой разграфлённых листов и с лицом человека, у которого однажды уже горел шкаф и который чувствует, что это было не в последний раз: опись, которую всю жизнь вёл он, теперь вели им. А замыкал шествие Юст — и вот Юст единственный из всех шёл счастливым. Под мышкой он нёс «Положение об академии» — своё собственное, истрёпанное, с закладками, — и нёс его так, как несут хоругвь.

— Пункт третий, — говорил он на ходу, с наслаждением. — Раздел о переучёте. Его никто никогда не применял! Никто! Я думал, я один его читал!

— Теперь применят, — мрачно предрёк Ольдер.

У поворота процессия остановилась: Альена сверилась с чем-то в верхней папке. Стояла она так, что галерея вокруг сама собой делалась приёмной. И в этой тишине стало слышно кастеляншу: ключи у неё на кольце звенели не в лад — она перебирала их не глядя, снова и снова, как перебирают чётки, и по перезвону выходило лучше всяких слов, что где-то на этом кольце есть ключ, которому сейчас лучше бы не находиться.

— Я полагаю, — прозвучало мерно, обкатанно, — начнём с описи. Годовая сверка назначена на весну уставом, который здесь так чтут. — Лёгкий наклон головы в сторону Юста, и Юст просиял. — Дом Кер лишь следует заведённому порядку. Ключевую ведомость предоставит стража, инвентарную — деканат. Расхождения буду смотреть лично.

Голос долетал до Айры через пролёт — как раз настолько, насколько ей было по дороге: один пролёт, и его хватило.

Смотреть лично. Расхождения. В академии, где я полгода ходила по ночам и где половина интересного лежит не там, где его станут искать. У-ху-ху...

Знак под одеждой был спокоен — ему-то что. А вот ей стало тесно. Не страшно — тесно: как в хорошем зале, где вдруг зажгли все свечи разом и стало некуда поставить тень.

Дальше по галерее, у окна, обнаружилась Виерна — она наблюдала процессию с лицом человека, читающего знакомую книгу с плохим концом.

— Госпожа декан.

— Адептка. — Виерна не повернула головы. — Любуетесь?

— Учусь.

— Похвально. — Это она ответила не сразу — и не потому, что подбирала слова. — Заведённый порядок, адептка, тем и хорош, что его можно завести в любую сторону. Запомните.

Остаток дня академия её не трогала. Про запрет Айра узнала к вечеру — от Тай, которая влетела в комнату с новостью наперевес:

— Распоряжение! На доске! Животных в жилых корпусах — заявить и вывести! До конца недели!

— У нас нет животных.

— Сегодня — в жилых! — Тай видела корень вещей. — А завтра? Завтра они до Дисциплины доберутся?!

— На этого человека я бы посмотрела. Издалека, из-за угла.

— Все так говорят! Старшие уже принимают ставки: два к одному, что распоряжение никто не решится даже прочитать ей вслух.

Был в этих стенах ещё один жилец, которого запрет не касался вовсе, — по причине простой и железной: его не существовало, ни в списках, ни на чьих глазах. Заявить его было нельзя, предъявить — нечего. Самый защищённый обитатель академии. Первый раз на её памяти кого-то спасало отсутствие в списках.

Вмятине на мешке Айра ничего говорить не стала. Незачем баловать.

Вечернюю сводку принесла Тай, бегавшая за кипятком: Дисциплина как сидела на своём подоконнике в приёмной, так и сидит. Жилые корпуса её не касались, распоряжения — тем более, и к ужину академия сошлась на том, что было ясно с самого начала: Дисциплина — не животное. Дисциплина — это Дисциплина.

* * *

Поздно вечером Айра села на подоконник — на свой, обжитый с осени — и подвела итоги дня, как всегда: на ладони.

Перо было тёплым — тем самым теплом, изнутри. Значит, там, в столице, среди свадебных переговоров, он помнил. Она подержала перо в пальцах чуть дольше, чем требовала проверка, и убрала обратно за подкладку. Окно его кабинета сегодня не горело — единственное тёмное на всём фасаде. Ну и пусть: главное из того кабинета она увезла за подкладкой.

Медяков на ладони лежало пять. Один — жалованье, стёртый, тёмный, честный. Четыре — гонорар, столбиком, от Тевра.

Пять. Начинала я эту зиму за угол и две миски в день, а прошлую жизнь — с нулём. Оценщик растёт в цене. Медленно.

Она ссыпала медяки в новый кошелёк — старый уехал со столицей, а этот, не спрашивая, сшила Ним из старой рукавицы — и уже собиралась слезать с подоконника, когда в дверь стукнули. Коротко, дважды, без паузы Верена на «можно не открывать», а Тай не стучала вовсе. С той самой силой, с какой стучат люди, которым откроют.

За дверью стояла Адалис Кер.

Невеста дома Кер. Та самая, ради переговоров о которой он и остался в столице.

Дорожное на ней было ещё не снято — свой возок, на сутки позже обоза дома Кер, и первым делом сюда: коридор она нашла без провожатых и без единого лишнего вопроса. Совпадений такой чистоты Айра не встречала даже у себя в промысле. Второй раз — и про того же человека.

Рука дёрнулась было к подкладке, к перу, — и Айра ей не позволила. Не при ней.

— Адептка Сол, — сказала Адалис Кер.

— Госпожа Кер.

Адалис оглядела её — быстро, внимательно, от лица до рук, как оглядывают не человека, а итог, — и уголок её рта чуть двинулся. У других это называлось бы улыбкой.

— Зима вышла нескучной.

— Я проследила.