Глава 8. «По вызову»

Конец октября. Третий день без связи.

Игорь притопнул на пороге, сбивая уличную грязь, и вошёл в тепло. В отделе было натоплено — пахло горячей пылью с батарей, казённой бумагой и тем самым служебным духом, какой держится тут чуть ли не с сотворения мира. Лампы под потолком горели вполсилы, и в конце коридора бубнил пустой эфир из дежурки. Утро как утро. В этот час в коридоре уже толклись бы, кто-нибудь крыл бы матом заевший принтер, Пашка тянул бы сигарету на крыльце, хотя нельзя. А сегодня было тихо. Пусто.

Вчерашнее, брошенное председателем вдогон, не шло из головы — тихое, не по-казённому: «если что — сразу назад. Сразу.» Сергей Петрович, видать, и сам не знал, к чему это сказал. А сказал, и Игорь не переспросил: и без того поняли оба, через стол, одно — той же дорогой ушли и Кравцов, и Пашка с ребятами, а назад пока не вернулся никто.

Игорь прошёл по коридору, и шаги отдавались в пустоте неожиданно громко.

В девять полагался развод. Игорь по привычке чуть не свернул к доске — встать, зачитать сводку за сутки, раздать наряды, — да разводить было некого. Сверху третий день ни ориентировки, ни звонка, а что делалось в посёлке, он и так знал, не открывая журнала.

У своего кабинета не остановился. Дальше по коридору осталась приоткрытой дверь Кравцова — подполковник толкнул её три дня назад, уходя на выезд, да не закрыл за собой. Думал, вернётся к вечеру. Вчерашнему. На вешалке за дверью остался запасной китель начальника. Игорь, проходя, отвёл глаза: третьи сутки он держал отдел один и так и не зашёл в кабинет начальника — садиться за чужой стол было не по чину.

Старшим теперь был он. Не по приказу — такого приказа никто не отдавал, да и отдать было некому: тот, кто командовал Игорем, сам уехал в район и не вернулся.

Исполняющий обязанности. Вот кем теперь стал Игорь. И. о. начальника отделения.

Провались оно пропадом.

В кабинете участковых было три стола, и за всеми никого. На столе у Пашки, у окна, всё осталось, как он бросил в пятницу: кружка недопитого чая, в котором скончалась уже не одна муха, да раскрытый кроссворд с ручкой поперёк. Пашка вечно корпел над этими клетками, грыз колпачок, лез через весь кабинет — «Васильич, греческий бог войны, четыре буквы?» — и бросал недорешённым, как бросал всё, за что брался не по службе. Молодой вроде парень, а развлечения у него пенсионерские какие-то.

В дежурке всё было как заведено: на плитке исходил паром чайник, и Сёмин сидел над станцией — грузный, со смятым лицом, водил ручкой по шкале, на палец туда, на палец обратно. С пятницы он вызывал ушедших — Сорокина, Дроздова да Пашку на УАЗе, отправленных по сообщению на дальние деревни, — вызывал и район, и любую живую частоту, а в ответ тёк один белый шум. Под шестьдесят уже, дежурил он тут, сколько Игорь себя на службе помнил, и сменить его теперь было некому: третий дежурный уехал с Кравцовым, второй жил за рекой и не пришёл.

— Чаю будешь? — Сёмин кивнул на чайник, не отрываясь от шкалы.

— Не до чаю. — Игорь встал у пульта. — По нулям?

— Глухо, Игорь Васильич. Как отрезало. То ли антенну где сбило, то ли что. Станция старая, дунь — рассыплется. — Сёмин отпустил ручку, оставил шипеть, потёр глаза кулаком. — В кабак они там какой завалились, что ли?..

В кабак, как же. Но спорить не стал — Сёмину так было легче, чем по правде. Да и ему самому.

Складно ведь выходило: загуляли, напились, отлёживаются где-нибудь сейчас, повыключав рации. Бывало же такое? Бывало.

Игорь гонял эту мысль туда-сюда и хотел бы в неё поверить, да не мог. Слишком много уже приходилось оправдывать за последние сутки.

Оружие держали тут же, при дежурке. Игорь кивнул на оружейку, и Сёмин, кряхтя, поднялся, отпер железную дверь, выдал пистолет и две снаряжённые обоймы, расписал в книге — число, фамилия, сколько. Игорь расписался в получении. Постоял.

— Дай ещё две.

Сёмин на секунду задержал на нём взгляд. Достал ещё две, положил на стойку и в книгу не вписал. Зачем на «съездить да разобраться, что с дорогой» четыре обоймы — ни тот ни другой вслух не сказал.

Игорь рассовал обоймы по карманам. Машины брошены, двери настежь, людей нет — и он против воли стал прикидывать, что там стряслось, как привык подъезжать к месту уже с догадкой. Поломка, авария — по сводке «транспорт оставлен, водители убыли»: заглохли в грозу, плюнули, побрели пешком. Только кто ж бросает машину нараспашку, не заперев, не забрав ничего из салона? И не глохнет разом вся дорога. Стало быть, не поломка. Разбой — тормознули, вытрясли? Тоже мимо: машины стоят на месте, не угнаны, полные, брошены как есть, а грабёж тем и кончается, что уводят либо машину, либо добро из неё. И кто на тупиковой дороге возьмётся за всех разом? Куда потом денет людей? Стало быть, не разбой.

А что тогда уводит всех, кто там был, разом — без угона, без следов борьбы, без единого тела, — на это в его сводках графы не находилось. И всякая следующая догадка выходила хуже прежней, а последняя была уже без названия вовсе. Игорь себя оборвал. Гадать наперёд — последнее дело. Доедет — увидит.

Машина оставалась одна, старая «Нива»: УАЗ ушёл с ребятами за лес. У выхода Игорь оглянулся — рыжий глазок дежурки, приоткрытая дверь Кравцова.

— Я на трассу, к повороту. К темноте буду. Поймаешь хоть писк — вызывай. — Он помедлил. — И запрись тут. Мало ли.

Сёмин хмыкнул было — от кого среди бела дня запираться в отделе, — но Игорь уже шёл к выходу.

— Куда ж ты один-то? — сказал Сёмин ему в спину.

Игорь не ответил: ехать было не с кем, а бросить отдел вовсе пустым нельзя. Вышел на крыльцо, и сразу обдало морозом, после тепла особенно злым. За посёлком низко начинался лес — та сторона, куда ушли и Пашка с ребятами, и Кравцов, и все, кто ушёл. Туда он и отправлялся.

* * *

«Нива» стояла у крыльца с ночи и промёрзла насквозь. Игорь рванул примёрзшую дверь, сел. В кабине холод был злее уличного: железо, дерматин сиденья, баранка — всё промёрзло и обжигало даже сквозь перчатку. По лобовому изнутри лёг иней, тонкий, к краям гуще. Изо рта и тут шёл пар.

Он вытянул подсос, повернул ключ. Стартер взялся вяло — аккумулятор за ночь подсел на холоде, — тянул всё тяжелее, выдыхался, и Игорь, сам не замечая, считал обороты, как пульс: пока крутит — живой.

— Ну, — сказал он машине негромко. — Не дури.

Чихнуло, схватило — и завелось. Мотор затрясся, холодный, на подсосе, взахлёб, того гляди заглохнет — но держался. Игорь подержал его на оборотах, дал прогреться. Из печки поначалу потянуло тем же холодом, потом понемногу — тёплым. Он соскрёб с лобового иней ребром перчатки, продышал глазок шириной в ладонь. Хватит. Тронул.

Посёлок пошёл мимо тихий, но живой: за занавеской дрогнула тень, у «Пятёрочки» старуха с сумкой остановилась и долго смотрела «Ниве» вслед. А навстречу — никого. К окраине, к лесу, в этот час никто не совался, кроме него.

Цеплял на ходу, по привычке: у Гречкина ворота нараспашку, машины во дворе нет — а Гречкин из тех, кто и ворота на засов, и сени на крюк. Складывать, по правде, было нечего — ни происшествия, ни состава, — да глаз не отучишь за двадцать лет на земле. Смотрел на знакомые места, где что-то сдвинули на палец, а что — не ухватишь.

Дома пошли реже, асфальт под колёсами в заплатах и наледи. Посёлок истончался к краю. Впереди серой стеной поднимался лес, и дорога шла на него в лоб — за поворотом ныряла в чащу и тянулась дальше, на Горелкино, на город, на всё, что за лесом молчало третьи сутки.

За поворотом открылась дорога, и Игорь сбросил газ.

Машины стояли не кучей — вразброс, как их застало. Он насчитал с ходу пять, может шесть: легковушки, дальше «газель», а за ними, поперёк всей дороги, завалившись в кювет, лежала на боку фура — та, про которую кричала городская. Двери раскрыты, все до одной. А людей не было нигде — ни единого. Не ушли, не разбежались — просто не стало, всех разом, кто где сидел.

Игорь подкатил, не доезжая шагов полста, и заглушил мотор.

И тогда навалилась тишина. Без двигателя — ни звука: ни ветра в вершинах, ни дальнего поезда. Только своё дыхание да тонкий стук остывающего железа под капотом. Лес подступал близко и молчал — но не так, как молчит живой лес, где всегда что-нибудь живёт: птица вспорхнёт, хрустнет ветка под лапой. Тут не было ничего.

Игорь вышел из машины. Дверца хлопнула на весь лес, и он застыл, не отняв руки, — точно этим хлопком что-то задел. Ничего не отозвалось. Только под подошвами хрустнула наледь, и хруст этот тоже был слишком громкий.

К ближней машине он подошёл, как подходил к месту не первый год: медленно, забирая глазом всё разом ещё на подходе. Серая легковая, все четыре двери настежь. Игорь тронул на груди регистратор — пошла запись — и начал наговаривать, вполголоса, как на всяком выезде, чтоб не думать раньше времени:

— Легковой автомобиль, «десятка», серый. Носом в кювет, под углом. Водительская дверь настежь...

Слова ложились на запись, плоские, служебные, и от них стало чуть легче — будто он на работе, будто это место можно разложить по пунктам и тем приручить. Ключи торчали в замке. На торпеде телефон, рядом раскрытая сумка, выпавший кошелёк. Никто не паковался, не бежал: ехали себе в город по делам — пока не стряслось.

А по кузову — борозды. Четыре в ряд, наискось — через дверь, крыло и крышу одним махом, до голого железа, и краска завёрнута по краям. Стекло водительской двери выбито внутрь, на сиденье осыпь, седая от инея.

Игорь стянул перчатку, провёл по задирам голой ладонью. Обожгло холодом. Не зверь: коготь срывается, дерёт как попало, а тут резало начисто, на всю глубину. Не инструмент: тот оставит заусенец, кромку, а тут металл отвернуло, как кожуру. По таким меткам он читал, что прошло и откуда, — а эти не читались. Сказать было нечего.

Двери настежь у каждой — а ни крови, ни следов борьбы, ни тела. Игорь прошёл вдоль ряда, нагибаясь к обочинам: иней по серой кромке лежал нетронутый, без единого следа. Колеи вели только сюда. Приехали, встали — и больше ни один след не уходил прочь. Ни к лесу, ни к посёлку — никуда. Никто из машин не выходил.

А в одной, на заднем сиденье, — детское кресло. Пустое, пристёгнутое. Игорь скользнул по нему взглядом и мысли не довёл. Не довёл.

— ...Происхождение повреждений не установлено, — договорил он в регистратор, тише. — Следов борьбы нет. Следов волочения нет. Людей... также не обнаружено.

И тут его потянуло вниз. Под машину. Сам не понял зачем — чутьё, какое за годы службы само ведёт туда, где неладно. Присел на корточки у переднего колеса, заглянул в густую тень под кузовом.

Там, на асфальте, темнело.

Игорь опустился ниже — на колено, на локоть, повернул голову щекой почти к ледяному асфальту, чтоб поймать свет под днищем. Дыхание било паром в железо и возвращалось в лицо. Пахло стылым металлом и бензином — из бака над самой головой.