Глава 5. Резерв

Проснулась Айра затемно, до всякого колокола, — по привычке, которую не отменишь одним указом. На улице кто спит крепко, тот однажды просыпается без сапог. Сапоги стояли, где поставила. Всё остальное тоже: стол, табурет, замок, тепло. Она полежала немного, привыкая к неслыханному — можно было не вскакивать.

Потом вспомнила, что нельзя, и утро сразу стало обыкновенным.

Умылась над тазом, влезла в форму. Неподшитый «мал» сидел на ней, как мешок на жерди, — рукава пришлось подвернуть в два оборота. Знак — под ворот. Бумаги Ренна — за пазуху, все до листка: комната комнатой, замок замком, а привычка надёжнее тайника. Три зимы носишь всё своё на себе — с одного казённого одеяла не переучишься.

Оставался пустяк: ректор назначил ей некий дисциплинарный резерв — и не назначил где.

Айра решила задачку по-уличному. Где тебе назначили, туда и приходи: назначали в арке. Заодно и проверим, статуя он там или всё-таки ходит спать.

Крыло спало. Коридоры стояли пустые, серые, утренние — камень ещё не согрелся, и холод из него тянул сквозь сукно, как сквозняк из-под двери. Собственные шаги были слышны до неприличия. Где-то очень далеко, за поворотами и лестницами, пахло хлебом — печи столовой работали с ночи, и запах шёл по пустым коридорам без всякой жалости к голодным. Айра задрала подбородок и пошла быстрее.

Лампы над аркой горели как ни в чём не бывало — в полную силу.

Ага. Значит, его тут нет.

Открытие тянуло на учёное: свет при ректоре линяет — было проверено уже дважды, в зале и вчера вечером. Работает лампа — гуляй спокойно. Такому в академиях, поди, не учат. А зря. Полезнее половины наук.

Где-то наверху, добросовестно и с чувством, колокол отбил семь раз.

Арка была пуста. Совсем. Айра стояла посреди неё, под исправными лампами, одна, как дура с сумкой посреди дороги, — и с каждым ударом колокола понимала это всё отчётливее.

У неё, между прочим, была заготовлена реплика. Со вчерашнего вечера лежала, тёплая: «Семь утра, господин ректор. Как договаривались». Реплика пропадала зря, и это злило едва ли не сильнее всего остального.

Из бокового коридора, шурша бумагами, выкатился человечек в сером — из того вылинявшего серебра, которое она уже научилась узнавать. Выкатился, увидел её и ничуть не удивился.

— Адептка Сол?

— Да.

— Вы опаздываете.

— Куда?

— В канцелярию.

Айра сосчитала про себя до двух. На большее времени не было.

— Мне не сказали, куда являться.

— Вам и не должны были. Место отбытия определяет канцелярия.

— А канцелярия определила?

— Определила. Вчера.

— А я?

— А вы опаздываете, — сказал человечек без всякого злорадства, тем тоном, каким сообщают погоду. И засеменил обратно, уверенный, что она пойдёт следом.

Она пошла. Спорить с бумагой Айра уже пробовала — вчера, в этой самой арке. Бумага выиграла всухую.

И ведь сама же вчера бросила ему вслед: «Не опаздывайте». Умница. Напророчила себе.

* * *

Канцелярия обнаружилась на первом этаже, в боковом коридоре за холлом, — и на двери у неё висела табличка. Настоящая, медная, начищенная: «КАНЦЕЛЯРИЯ». Айра мимоходом оценила: за два дня это была первая дверь во всей академии, которая созналась, что она такое. Крыло Тени — без вывески, ворота — без вывески, столовая — без вывески, ректор — без вывески. А эти — пожалуйста, медью по дереву.

Внутри пахло чернилами, сургучом и старой пылью — так пахнут все места, где решаются судьбы, от суда до ломбарда. Вдоль стен тянулись полки с томами: корешок к корешку, тесно и чинно, как зубы у богатых. Выходы Айра сочла с порога, по привычке: дверь за спиной да служебная дверца за конторкой. Небогато. За конторкой сидел сухой человек в сером, в нарукавниках, и писал. На неё он посмотрел один раз — коротко, как ставят точку.

— Адептка Сол. Явка.

Он достал из-под конторки журнал. Не с полки — из ящика. Журнал был новенький: переплёт хрустнул, открываясь, тем особенным хрустом, каким хрустят только нетронутые вещи. Этот звук Айра знала по чужим шкатулкам и уважала.

На первом листе, поверх граф, стояло казённым почерком: «Журнал дисциплинарного резерва». Ниже шли графы: явка, убытие, подпись. Первая строка была уже надписана: «Сол Ренн, адептка, первый курс, Тень».

Человек в нарукавниках поднял глаза на часы над конторкой — медные, с маятником, идущие с какой-то мстительной точностью — и вписал в графу «явка»: «7:06».

Шесть минут. Ей вписали шесть минут — чернилами, в книгу, навсегда. Айра смотрела, как сохнут цифры. Будто ей при всех записали в бумаги кривой нос.

— Распишитесь.

Перо у него было тяжёлое, чужое, писало жирно. Роспись «Сол» Айра выдумала вчера, на ходу, под ведомость куратора, — и теперь пришлось вспоминать собственную выдумку, изгиб за изгибом. Смешное дело: врать она умела с разбегу, а вот повторять своё враньё по памяти — это уже работа. Роспись вышла похожая. Во всяком случае, насколько Айра сама помнила (а она не помнила). Она отдала перо и позволила себе выдохнуть — внутри, где не видно.

— Что мне делать?

— Состоять.

— Где?

— Здесь. — Человек кивнул на табурет у стены, гладкий, отполированный до блеска чужими бедами. — До восьми.

— В чём состоять-то?

— В распоряжении.

И он вернулся к своим бумагам, ясно давая понять, что разговор окончен, не начавшись.

Айра села. Табурет был твёрдый, стена холодная, а на конторке, рядом с чернильницей, стояли песочные часы — толстенькие, на полчаса. Канцелярист перевернул их, не отрываясь от письма, и песок пошёл.

Так начался самый длинный час её жизни.

Ничего не происходило. Совсем ничего, никак, нигде. Канцелярист писал — перо шло со скрипом, мерно, страница за страницей. Айра сначала сидела скучно, как полагается. Потом сосчитала полки. Потом тома на средней — сорок один. Потом прикинула его выработку: строк тридцать в четверть часа, почерк чистый, без единой помарки.

Хороший почерк. На подделку такого у меня ушла бы неделя. Недели, к слову, теперь есть. Спасибо заботливому начальству.

Одно происшествие за весь час всё же случилось. Из служебной дверцы, никого не таясь, вышел нтар — деловитым шагом младшего писаря, у которого поручений больше, чем утра, — прошёл вдоль конторки, взял с края палочку сургуча и направился обратно.

— Одну, — произнёс канцелярист, не поднимая головы и не переставая писать.

Нтар, уже прихвативший вторую, положил её на место. И удалился с достоинством служащего, получившего законное довольствие.

Айра проводила его глазами до самой дверцы. Канцелярист писал. Песок сыпался. Спрашивать она ничего не стала: во-первых, не у кого, во-вторых — а что тут спросишь. Сургуч выдают по одному. Порядок.

Где-то на середине песка до неё дошло, в чём состоит наказание.

Ни работы. Ни розог. Ни нотаций. Сиди на табурете и состои. Час — с семи до восьми. Она погоняла эти цифры в голове туда-сюда, и они каждый раз складывались в одно и то же: с семи до восьми в этой академии кормят завтраком.

Он её не отчислил и не запер. Он отобрал у неё завтрак — вежливо, по пункту устава, с росписью в журнале.

Понятно, почему тебя никто не видел злым, господин ректор. Тебе незачем.

Есть хотелось уже всерьёз, с холодком под ложечкой. Айра выпрямила спину и стала думать о другом — этому улица тоже учит: о еде думают за столом, остальное время думают о деле.

Дело сидело напротив и скрипело пером.

Она ещё раз, теперь уже с толком, оглядела полки. Тома стояли семьями: «Прошения», год такой-то, — десятка полтора корешков, тёртых, захватанных. «Ведомости» — целая стена. «Входящие». У каждой книги были братья, полка и место. Её журнал, необмятый, чистый, канцелярист держал в ящике, отдельно ото всех. Сирота, а не журнал.

Выходило одно из двух. Либо дисциплинарного резерва тут не случалось так давно, что старые журналы успели списать и забыть. Либо его не случалось никогда, и книгу завели вчера — под неё, по мерке, как шьют мешок под покойника.

Оба варианта ей не нравились. Второй — как-то особенно.

Песок иссяк. Канцелярист, не глядя, пустил его по новой — такое за годы службы въедается в руку. Айра проводила песок глазами.

Колокол наверху ударил восемь. Канцелярист, не поднимая головы, развернул журнал к ней и подвинул перо:

— Убытие.

Она расписалась — уже увереннее, роспись запоминалась.

— Явка к семи, — сказал он в бумаги. — Ежедневно.

— Я запомнила.

— Все так говорят.

Айра открыла рот — спросить, кто это «все», если журнал у него новёхонький, только из ящика, — и закрыла обратно. Вопросы тут, как известно, запрещены. Да и человек с таким почерком просто так ничего не говорит.

* * *

В столовой ещё стоял гул, но уже на излёте, расходящийся: миски составляли в стопки, скамьи пустели, у раздачи никто не толкался. Айра взяла миску и заглянула в котёл.

В котле было дно. Чистое, гладкое, добросовестно выскобленное дно — на него любовались, надо думать, все опоздавшие этой академии за последние триста лет.

Полка, где вчера горой лежал хлеб, была пуста. «К концу разбирают. Я проверила. Дважды» — Тай не соврала ни в одной букве. Наука подтверждалась, наука работала. Есть от этого хотелось только сильнее.

— Ты! — рявкнули сзади так, что качнулись миски. — Ты не пришла!

Тай сидела за столом Тени, среди аккуратно составленных пустых мисок — двух, если быть точной, — и смотрела на Айру со смесью облегчения и обвинения.

— Я заняла тебе место. Вот тут. Я его держала. Восемнадцать минут держала, у меня чуть локоть не отсох. Потом я поняла, что ты не придёшь, и съела твою овсянку. Чтобы место не пропадало совсем уж зря.

— Логично, — оценила Айра.

— Я знала, что ты поймёшь! — просияла Тай и тут же посерьёзнела. — Где ты была? Только не ври. Ты бледная и злая, а завтрак тут не пропускают живые люди.

— В резерве.

— Где?

— Дисциплинарный резерв. Пункт сорок третий.

Тай молчала целых три секунды. Айра успела оценить: это, надо полагать, был её личный рекорд.

— Не знаю такого, — выговорила Тай наконец. С трудом выговорила, как признаются в долгах.

— Чего не знаешь?

— Такого слова. А я тут уже всё знаю, между прочим. Два дня собирала: где плац, где кухня, кто с кем, из-за чего дерутся вторые курсы и почему нельзя трогать белые деревья. Резерва — нет. Нигде. Ни у кого. — Она сощурилась, вертикальные зрачки сузились в две чёрточки. — Ты уверена, что он существует?

— Я расписалась. Дважды.

— Значит, существует, — с уважением признала Тай: против бумаги не попрёшь. Она побарабанила пальцами по столу — под ногтями на миг мелькнула оранжевая искорка — и Айра увидела, как в ней разгорается охотничий азарт. — Я узнаю. К ужину буду знать всё... нет. К обеду.

— Есть хлеб, — сказали сбоку.