Глава 3. Чаша

Самое страшное выглядело так: двор размером с рыночную площадь, забитый народом до последней плиты, и всё это гудело, обнималось, тащило сундуки и орало через головы. Айра выдохнула. Гул как гул. В гуле она умела жить.

Двор, правда, был не рыночный. Мощён тем же чёрным камнем, что и дорога, только плиты крупнее и глаже, и по краю стояли деревья — с белой корой, голые, без единого листа, хотя лето ещё не кончилось. Приличным деревьям полагалось хоть что-то на ветках. Этим, похоже, не полагалось ничего, и они с этим смирились лет двести назад. Под одним, у восточной стены, толпа не стояла: обтекала, не сговариваясь, оставляя пустой пятак. Так обтекают лужу, которой не видно.

А дальше поднимался Корпус. Серая громада в шесть этажей — и без единого окна в первом: хозяева, стало быть, знали, что такое воры. Или сами были из них. Выше окна шли рядами, узкие и глубокие, как бойницы, и каждое, казалось, глядело во двор лично. За Корпусом, с трёх сторон, вставали башни — серебристая, красная и чёрная, те самые, что дразнили её с дороги, — но отсюда, снизу, они смотрелись не хозяйками, а свитой. Хозяйкой была эта серая туша без имени и украшений, тяжёлая, как бесплатная работа, и от неё во все стороны разбегались пристройки, галереи, переходы — будто зданию сделалось тесно, и оно расползлось. Здесь всё строили с одной целью — подавлять.

Уютно.

Впрочем, это если смотреть. Нюхать двор было приятнее. Сквозь толпу, сквозь пот, лошадей и чей-то недоеденный пирог слоями пробивалось другое: окалина откуда-то справа, старая бумага слева, а когда ветер поворачивал из-за Корпуса — смола, тёплая, и вот это «уютно» выходило уже без кавычек. Город, сжатый в один двор: каждый район со своим запахом.

Народ во дворе делился на два сорта. Первый — новички: эти жались кучками, задирали головы и держали бумаги так, будто бумаги могли убежать. Второй — все остальные: эти шли через двор наискось, сундук на плече, кто-то обнимался с друзьями, кто-то злобно глазел по сторонам, а кто-то просто был рад поболтать с людьми, которых не видел с прошлого семестра.

— Ты вырос, что ли? — орал кто-то в красном кому-то в красном.

— Это сундук тяжёлый, я от него выше кажусь!

— Саре-е-е-ет!

Парня с сундуком окликнули из толпы — и тут же, с разбега, влепили ему размашистый удар в лицо. Бил детина в таком же красном, и бил, Айра должна была признать, хорошо: таким ударом и лошадь свалить можно.

Вот только Сарет — это ведь было имя, а не ругательство, понятное только местным? — не только устоял на ногах, но даже сундука с плеча не выронил.

— Рраговы штаны… — прошипел он, вытирая кровь с разбитой губы. Затем аккуратно поставил сундук на землю и немного размял шею. — Братишка. Ты на втором курсе, а бьёшь как бабушка в плохой день. Смотри, как надо.

И залепил братишке в морду — и Айра могла бы поклясться: кулак его в момент удара светился, как уголь под мехами.

Братишка улетел куда-то в толпу, под ошарашенные взгляды новичков. Двор на мгновение замер.

— Я в порядке! — донеслось чуть погодя из толпы.

И всем этого будто бы хватило, чтобы вернуться к своим делам.

Лучшая магическая академия. Достойнейшие из достойных. Ага.

Поскольку представление в этой части двора закончилось, едва начавшись, Айра снова вернулась к изучению окрестностей.

У лестницы Корпуса, на нижней ступени, сидела кошка. Пегая, потрёпанная, с заломленным на конце хвостом. Она вылизывала лапу с видом хозяйки, к которой опять понаехала вся эта родня, — кормить придётся. Корми их, одевай. Любить? Этого в бумагах не было. На Айру она подняла глаза, подержала взгляд — достаточно, чтобы Айра поняла своё место, — и вернулась к лапе.

Айре она сразу понравилась.

Сквозь толпу, скрежеща по плитам, проехал знакомый кованый сундук. Сливочная тащила его уже без пауз на отдых — то ли пристрелялась, то ли злость толкала лучше служанок. Волосы у неё выбились, пудра держалась из последних сил. Айра проводила сундук взглядом, как провожают чужую беду: с сочувствием и плохо скрываемым ехидством одновременно.

— Новички! — грянуло над двором. — Новоприбывшие! Все ко мне, кучкой, кучкой!

Голос был зычный, добродушный и какой-то бездонный. Принадлежал он человеку-горе: грузному, широченному, в буром балахоне не по погоде. Гора стояла у дальнего угла Корпуса и махала новичкам ручищей размером с лопату.

Новички потянулись на зов, как цыплята на крупу. Айра пошла с ними — и всю дорогу смотрела на гору с профессиональным недоумением. Шёл провожатый странно. Вернее, стоял странно: вес его гулял — с левой ноги на правую, с правой куда-то в середину, будто тело само ещё не решило, какой ноге шагать первой.

Хромой, — решила Айра. — Или отсидел ногу. Или обе.

— Так! — сказала гора, когда новички сбились в кучку. — Все тут? Все. За мной, юные дарования! Держаться меня, не отставать, не разбредаться!

И гора повела их вдоль Корпуса — вразвалку, зато бодро. По дороге она говорила. Не умолкая.

— Академия наша — лучшая в мире! Тут из вас сделают людей! Ну, из некоторых. Из большинства не сделают, скажу честно, потому что вы, уж простите старика, бездари. Особенно ты. В очках. Да-да, я про тебя говорю. Бездарь и есть! Но это ничего, это нормально: бездарями приходят все, а к середине первого курса — р-раз! — и половины уже нет!

Кучка новичков сбилась плотнее.

— А куда… — пискнул кто-то храбрый, — куда деваются?

— Хороший вопрос! — обрадовалась гора. — Правильный! Домой, думаешь? Ха! Домой отсюда не отсылают, запомни, малёк. Провалившихся у нас вму-ро-вы-ва-ют. В стены! Академия старая, стен много, места всем хватит. Да и призраки лишними не бывают. Какая академия без призраков? Вон там, — ручища махнула на глухую кладку западного крыла, — мой дорогой братец вмурован. Третий кирпич от угла. Мир его костям! Я ему каждое утро киваю.

Кучка остановилась как один человек.

— Шучу! — Гора захохотала так, что с ближнего дерева не взлетела ни одна птица, потому что птиц там отродясь не было. — Шучу я! Это же парадная стена, вы чего? Совсем, что ли? Он во-о-о-н там, рядом с отхожим местом, там ещё стена мхом поросла. Эх, братишка-братишка… Бездарем родился, бездарем и помер.

Айра слушала это с интересом коллекционера. Врал провожатый вдохновенно, размашисто, с деталями — на рынке такого рассказчика поили бы за счёт заведения. Смущало одно: враньё было на публику, а шаг — будто провожатый торговался сам с собой, куда ставить ногу.

Додумать она не успела. Из бокового прохода, придерживая огромную папку под мышкой, вылетел человечек — узкий, серый, взмыленный, с лицом, на котором усталость давно победила все остальные выражения, — и застыл.

— Прошу прощения, — выдохнул он в сторону новичков. — Я должен был встретить вас у ворот, но меня задержали в канцеля… — Взгляд его дополз до горы в буром балахоне. Усталость на лице уступила место чему-то среднему между тоской и яростью. — Какого ррага?! ОПЯТЬ?!

Гора захихикала.

Захихикала она нехорошо: в три голоса сразу, вразнобой, — и рассыпалась. Балахон осел на плиты, из него брызнули трое. Мелкие, серо-бурые, головастые, на тонких лапках — каждый размером с упитанного кота, если кота поставить на задние ноги и научить дурному. Один нахлобучил на макушку шапку провожатого, второй прихватил, кажется, чей-то оброненный платок, третий не прихватил ничего и, судя по обиженному верещанию, считал себя обделённым. Все трое дунули в три разные стороны и сгинули: один в водосток, один под крыльцо, один просто за угол.

Стало тихо.

— Нтары, — с бесконечной усталостью сказал человечек с папкой. — Прошу простить. Завелись года три назад, вывести не можем. Кто-то принёс на башмаках, а нам теперь всем от них мучиться.

Он поправил папку и оглядел кучку новичков, пересчитывая по головам.

— Так. Все целы. Уже неплохо: в прошлом году они увели троих в прачечную, и те два часа ждали там распределения. Меня зовут куратор Отт, я отвечаю за первый курс. Запоминать не обязательно: к концу недели вы будете звать меня «тот, которому вечно что-то от нас надо». За мной. Не отставать.

И он повёл — быстро, наискось, без единого лишнего слова. Точнее, слова были, но все по делу:

— Не отставать. Плиты с гербом не топтать. В левый коридор не смотрим. Если услышите пение — вы его не слышали.

— А что за пе…

— Нет никакого пения! Вопросы?

Вопросов не было.

— Вот и правильно, — сказал куратор Отт с чувством. — Вопросы тоже запрещены, к слову.

Айра шагала в середине кучки и вела два счёта разом. Первый — повороты: два налево, один направо, запомнить. Второй счёт был грустнее. Людей она читала на спор и без спора, по походке брала кошельки и по глазам — сдачу. А сегодня её обвели трое головастиков, стоявших друг у друга на плечах.

Список того, о чём она никогда и никому не расскажет, пополнился вторым пунктом. День шёл к полудню.

* * *

В холле Корпуса их построили в очередь к столу, за которым сидел человек в серой мантии — немолодой, со стёртым от долгой службы лицом — и держал руку на кристалле, вправленном в медную подставку. Очередь шла через него, как нитка через игольное ушко: имя по бумагам, уголок к кристаллу, кристалл мигал ленивым белым, как сытый светляк, отметка в листе.

— В зал. Ждать вызова.

— В зал. Ждать вызова.

— В за-а-ал…

На Айре кристалл мигнул тем же сытым белым, что и на всех. Хорошая машинка. Честная. Ей бы такую — скупщиков проверять.

— В зал. Ждать вызова, — сказал человек, не поднимая глаз, и Айра пошла, куда велено, с приятным чувством, что здесь её проверили уже трижды, и все три раза она оказалась не она.

Ха. Дурачьё. А ещё лучшая академия.

Большой зал начинался с дверей — высоченных, дубовых, распахнутых настежь, — и с гула за ними. Гул был неправильный. Айра прикинула на слух, ещё не войдя: народу за дверями — сотня, не меньше. А слышалась эта сотня, как десяток человек за стеной.