Глава 2. Ворота

Из города Айра вышла затемно — не из усердия, а из бережливости: за место в карете до академии просили серебро, а на своих двоих выходило совершенно бесплатно. Вчерашний день сожрал последние медяки. Один ушёл банщице — та поначалу косилась так, будто Айра пришла красть мыло, и оттаяла только к концу, когда мыло пережило купание. Зря: на выходе Айра его всё-таки украла. Второй достался старьёвщику за рубаху, почти новую и почти её размера. О том, каким путём рубаха попала к старьёвщику — уж не с чьей ли верёвки, — Айра решила не думать. Она теперь человек приличный. Со вчерашнего дня.

Так что шагала она налегке: сумка за плечом, чужие бумаги за пазухой, чужой Знак на шее — и ни монеты за душой. Говорят, легко идётся, когда нечего терять. Врут. Идётся как всегда, просто есть хочется.

Знаковая дорога началась за последним постоялым двором — узкая, мощённая чёрным камнем, и камень этот был странный: ни травинки в стыках, ни лужи в выбоине, ни навоза, хотя кареты тут катили каждый день. Дорога, по которой ходят одни носители Знака, блюла себя сама. А может, просто брезговала. По обе стороны стоял туман, плотный, слоистый, и пахло от него не сыростью, как положено порядочному туману, а горячим железом — кузней, хотя никакой кузни вокруг не было. Айра честно попыталась подобрать этому объяснение попроще колдовства. Не подобрала и бросила. Дорога и дорога. Туман и туман. Знак у неё есть — значит, ей тут идти можно.

Знак, кстати, с первым же шагом по чёрному камню потеплел — самую малость, аккурат чтобы не пропустить. Как рука на плечо: не грозя, но и не отпуская.

Иду, иду, — согласилась Айра. — Ты сам меня не выдай, главное.

Одной она пробыла недолго. Сзади нагнал скрип, мерный и основательный, и с ней поравнялась телега, гружённая мешками и бочками по самые борта, — поклажа кухонная, не пассажирская. Правил ею возчик, немолодой, в войлочной шапке, и глядел он на пешую девицу без удивления: видал, надо думать, и не такое.

— В академию? — спросил он, не придерживая лошадь.

— Туда.

— Ну, тогда нам по пути. — Он подумал и уточнил: — Только ты рядом иди и не отставай. Дорога тут чудная. Зазеваешься — и она тебя обратно в город приведёт. Ну или ещё куда похуже.

Отметив про себя, что даже первые шаги в академию сопряжены с какими-то идиотскими испытаниями, она поблагодарила старика и просто пошла вровень с телегой. Копыта по чёрному камню стучали странно: глухо, без цокота, будто кто-то бил кулаком в подушку. Лошадь, заметила она, держалась самой середины дороги и на туман по сторонам косила таким взглядом, каким сама Айра косилась на городскую стражу.

— А чего лошадь-то у тебя?.. — начала она.

— А ты подойди к краю, постой, — предложил возчик. — Сразу поймёшь, чего.

Айра к краю подходить не стала. Просто посмотрела в туман, который стал ещё тяжелее и гуще. И на секунду, всего на одно мгновенье, она почувствовала, что туман смотрит на неё в ответ. Точнее, нет. Не смотрит. Нагло вылупился, как голодный на свежую булку. Брр...

— Кучера, вон, на этой дороге не ночуют, — сообщил возчик, глядя перед собой. Люди его лет делятся мудростью охотно — особенно когда их не спрашивают. — Хоть ты им плати, хоть палками бей. Довёз, развернулся — и ходу. И птица здесь поперёк не летает, только вдоль. Умная потому что птица.

А я, стало быть, дура с сумкой. Спасибо, дедушка, утешил.

— Учту, — сказала Айра.

Позади запел рожок — звонкий, наглый, такой и стоил, поди, дороже иной лошади. Возчик не обернулся и к краю принимать не стал.

— А куда я приму? — рассудительно сказал он то ли Айре, то ли лошади. — Дорога узкая, я гружёный. Потрубит и перестанет.

Рожок потрубил и перестал. Карета — тёмный лак, герб на дверце, пара вороных — пристроилась за телегой и поехала так, как ехала телега. То есть шагом.

Скоро сзади подтянулись ещё. Айра не оглядывалась — училась считать по звуку: гербовые подавали голос издалека и, не дождавшись толку, умолкали. Наёмные дребезжали. У одной мерзейшим образом скрипело несмазанное колесо.

Хоть бы смазал, ирод. Люди тут, между прочим, идут.

Мало-помалу за телегой с репой выстроилась, на слух, половина столичных домов — и вся эта вереница ползла гуськом, потому что обгонять на Знаковой дороге было негде, а плотоядный туман желающих так и не дождался.

День заезда, сообразила Айра. Весь урожай студентов свозили сюда за одно утро. И академия въезжала в новый учебный год со скоростью гружёной телеги.

А во главе процессии, вровень с телегой, шла она. Пешком. С сумкой.

Запомни этот день, Айра. Ты обогнала гербовый выезд. Ногами.

Кучер на первой карете тем временем то и дело возвращался к любимому делу. К рожку то есть. И не то чтобы в этом был хоть какой-то смысл — просто так полагалось. Есть рожок — надо трубить.

— И тебе доброй дороги, душа-человек, — пробормотала Айра, когда рожок взревел особенно надсадно.

Рожок не внял и загудел снова. Зато внял возчик: привстал, обернулся и гаркнул поверх мешков:

— Да я сейчас у тебя этот рожок отберу и знаешь, куда его тебе запихаю, рраг тебя раздери?! Знаешь?! А я знаю! Гудеть тебе оттуда куда веселее будет!

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то в хвосте поскрипывает несмазанное колесо — и то, кажется, вполсилы.

Возчик сел, разобрал вожжи и, горестно вздохнув, сказал Айре мирно:

— Вот видишь, девонька: злые люди стали совсем. А раньше-то всё душевнее куда было. Не то что сейчас.

— Испортился народ, — вежливо согласилась Айра.

— Как есть испортился, — закивал возчик, — как есть. Ни тебе здрасте, ни добрый вечер. Вот я хоть человек простой, да никогда себе невежества не позволяю. Да и вообще, вот когда я молодой был, мы могли и по полшага в день идти по дороге этой — и ничего, не разваливался никто, и все друг другу помогали, и никто не...

Этот разговор возчик заводил уже раз третий, так что Айра его не то чтобы слушала. Скорее просто шла и глазела по сторонам.

В окне первой кареты (Айра как раз оглянулась на вереницу) виднелось светлое: сукно цвета топлёных сливок, дорогое, дорожное. Пассажирка скользнула по пешей попутчице взглядом, как по обочине, потом что-то, видимо, всё-таки разглядела — и задёрнула занавеску. А жаль. Айра даже попыталась ей улыбнуться. Приветливо. Ну почти. Ладно, кровожадно оскалилась скорее.

Сливочная какая девочка, фу ты ну ты.

— Важные шишки — они такие, — сказал возчик, кивнув назад. — Такие, как мы с тобой, девонька, для них что пыль под копытами. Что мы есть, что нас нет — всё одно. А вот погляди ж ты: мы первые идём, а они…

Сзади снова послышался рожок.

— Да я тебя сейчас поленом по голове твоей пустой подлечу, козломордый ты кусок!.. — тут же подскочил дед, схватив очень вовремя оказавшееся под рукой полено.

Дальше так и шли: рожок, дед, тишина. Каждые три сотни шагов, как по расписанию.

Потом туман поредел, и справа открылась вода.

Озеро лежало до самого горизонта, гладкое, без единой морщины, и небо в нём выходило яснее настоящего — будто вода забирала отражение себе и отдавать не собиралась. Зеркало Мертвецов, так его звали в городе.

В городе вообще любили такие названия. Переулок мертвецов. Дом мертвеца. Трактир «Здесь умерло двенадцать человек» у рыночной площади. Умели местные смотреть на мир.

Но, к их чести, озеро своё название вполне заслужило. Рыба в нём не водилась, воду из него не пили, и даже птицы его и впрямь облетали — Айра проверила. Зверьё не выходило к берегам, ну и всё прочее, что полагается проклятому озеру. В казённых бумагах, возчик божился, оно проходило как «озеро Тарнидское» — и Айра решила, что канцелярских где-то даже жаль: единственные люди на свете, кому запрещено называть вещи своими именами.

— На башни не гляди, — сказал возчик, перехватив её взгляд, когда впереди, над линией деревьев, показались три силуэта: серебристо-серый, тёмно-красный и третий, почти чёрный, тонкий, как черта углём. — Быстрее не станет. Дорога длину сама решает. Ты иди себе и иди.

— Угу, — сказала Айра и, разумеется, стала глядеть на башни.

Глядела она на них добрый час, и весь час они не приближались, а под конец эти чёртовы башни, кажется, начали отдаляться. Она попробовала сделать несколько шагов назад — с такой дороги сталось бы. Не помогло: башни не шелохнулись, зато Айра в полной мере ощутила себя весьма и весьма недалёкой личностью. Возчик деликатно смотрел в другую сторону. Так деликатно, что у него тряслись плечи.

— Ну скажи, — предложила Айра.

— Молодёжь, — сказал возчик с удовольствием. — Все глядят. Каждый год. А кто старика слушать будет? Да никто.

— А чего башни разноцветные? — спросила Айра. Не то чтобы ей было сильно надо. Просто час был длинный, а старика, вон, никто не слушает.

— А это по школам, — отозвался возчик с такой готовностью, будто весь час только этого вопроса и ждал. — Красная — это Клинок. Эти дерутся. Я им харчи вожу, так что ты мне поверь: как эти едят — не всякая деревня ест. А чего б им не есть? Их казна кормит, чтоб они потом кого надо охраняли, а кого надо — наоборот.

— А серая?

— Серая — это который Архив. Учёные. Знают, почему вода мокрая да отчего огонь горячий. Всё пишут, всё-о-о пишут. Бумаги я им вожу больше, чем муки, — вот и суди сама, чем люди заняты.

— А чёрная?

Возчик пожевал губами и помолчал — первый раз за всю дорогу.

— А про чёрную, девонька, я тебе так скажу. Сколько вожу — не знаю. И отец мой не знал. Красным — харчи, серым — бумага, а туда не возят ничего. Ты слыхала, чтоб люди триста лет не ели и не писали? Вот и я не слыхал. Неспроста это всё.

И, помолчав ещё, прибавил совсем мрачно:

— Но платят вовремя.

Айра поглядела на третью башню, угольную, и на всякий случай решила, что ей туда не надо. Ей бы куда попроще. Где кормят.

А через пару минут башни — словно им надоели собственные идиотские шуточки — выросли в полный рост. Вот прямо так. С ходу. Только что — далёкий силуэт над деревьями, а теперь прямо над Айрой вставала стена — глухая, чёрная, тёсаная, — и голову приходилось задирать до хруста, чтобы найти, где она кончается. По правую руку, у подножия стен, лежала вода.

И в озере стояла академия. Вторая, вниз головой.

Айра остановилась. Вода держала отражение так, как не держит ни одно зеркало: три башни до последнего зубца, стены до последнего камня, и всё это — чётче, ярче, правильнее настоящего: словно черновик поставили на берегу, а начисто рисовали в воде. Между двумя академиями, по кромке, шли крошечные кареты, и те, что внизу, выглядели красивее.

Она стояла, наверное, вдох. Может, полтора.

Так. Ладно. Ну, красиво. Что теперь, стоять тут до седых волос?

— Во-о-от, — протянул возчик, довольный, будто академию построил лично он, а озеро налил из своего ведра. — Тут, говорят, старый барон помер. Ну как помер. Решил просто однажды искупнуться, а озеро его возьми да и утопи. С тех пор всякие неучи его и зовут Зеркалом Мертвецов. А в бумагах, промежду прочим, — Тарнидское. Барона-то так и звали — Тарнид фон какой-то там.

Возчик причмокнул лошади, телега заскрипела дальше — и мимо Айры, одна за другой, потянулись кареты. Она посторонилась к самой кромке и пропускала обоз дольше, чем гляделась в озеро: гербовые, наёмные, снова гербовые. Издевательски неспешно проскрипело мимо знакомое несмазанное колесо.

Вот тебе и обогнала гербовый выезд. Ногами.

Про стены в три человеческих роста в нижнем городе, выходит, не врали. Скорее приуменьшали. Но стены Айру не смущали: стены — забота тех, кто лезет через верх. Она собиралась войти в ворота, как человек приличный. Со вчерашнего дня ей было можно.

Вот и проверим.