ПОСЛЕ-03. «Числа»

Луна. 17 марта 2029

Кэтрин проснулась в шесть пятьдесят две.

Не от будильника — тринадцать лет лётной службы приучили тело к шести пятидесяти. Ночной режим LED держал освещённость на уровне, где различаешь очертания, но не цвет. Она несколько секунд лежала неподвижно, чувствуя, как спальник давит на рёбра, слабый, но определённый вес одной шестой, и благодаря ему знала, что она всё ещё здесь.

Спала она часа два, с половины четвёртого до половины шестого. Вторая подобная ночь подряд. Сухость во рту чуть больше обычной, тяжесть в глазницах, та ясность в голове, когда мысли становятся острыми именно потому, что нечему их смягчить. Эффективность — пока полная. Отмечено.

Она расстегнула спальник. Села, спустила ноги. Пол был холодный, плюс четырнадцать градусов в ночном режиме, обычный режим экономии. Натянула тонкие носки, термобельё, флис сверху — в той же последовательности, в какой делала это каждое утро последние двадцать лет, не глядя.

Спустилась по лестнице. Металл ступеней под носком, холоднее пола, потому что корпус с теневой стороны уходил в минус сто семьдесят, и холод вползал в модуль через любой металл, с которым встречался.

Юн был внизу. Юн всегда был внизу — позавчера днём, кажется, последний раз поднимался наверх за сменой одежды. Сейчас он сидел у кухонного угла. Два пакета каши на столе, ещё не вскрытые, и Юн грел воду. Маленький цилиндрический чайник на велкро тихо гудел в левом углу стола — Кэтрин услышала этот гул раньше, чем увидела Юна.

— Доброе утро, — сказала она.

— Семь ноль три, — ответил Юн.

Это было его «доброе утро»: утро в космосе Юн считал условностью, а условностей не любил, поэтому сообщал время.

Чайник пискнул. Юн снял его, налил воду в оба пакета, перемешал, закрыл крышки. Передал один Кэтрин. Пакет был тёплый, не горячий, тёплый, температура, при которой пластик приятно лежит на ладони. «OATMEAL / BROWN SUGAR / Day 06 / A.» Кэтрин сняла крышку. Запах был — и не был. Fluid shift: жидкость перераспределяется к голове, слизистые отекают, нос закладывает. Каша должна была пахнуть овсянкой, сахаром, чуть корицей, и Кэтрин знала, что она так и пахла, потому что Юн рядом на секунду поморщился от сладости. Её собственный нос ловил только слабый тёплый след.

Она попробовала. Тёплая кашица на языке, мягкая, сладкая ровно настолько, насколько показывал рецепт, — и лишённая какого бы то ни было вкуса, который можно было бы назвать словом. Прожевала, проглотила. Острое оставили на ужин: Табаско выдавался по графику, единственный продукт, чей вкус пробивался сквозь заложенный нос.

Ели молча. Юн — сидя, изредка задерживая ложку у губ на полсекунды, как человек, который забыл, что жуёт. Кэтрин — стоя. Стоя — проще.

Доели за пять минут. Кэтрин сложила пустой пакет в утилизатор, ополоснула ложку тёплой водой из раковины-фонтанчика — капли срывались крупнее обычного и падали медленнее, чем дома, — вытерла о полотенце, вернула в ящик.

— Приёмник, — сказала она.

Юн кивнул. Встал. Они перешли к коммуникационной панели. Юн сел в единственное кресло, садился в два этапа, сначала перенося вес на ноги, потом опускаясь: поясница ныла после четвёртого дня в одной шестой, и Кэтрин научилась это читать, не спрашивая. Сама встала рядом.

Кэтрин включила приёмник в семь пятнадцать.

Эфир шипел тем же ровным белым шумом, что и больше двух суток назад, когда он впервые перестал давать голоса. Только теперь в шуме была плотность — Кэтрин научилась её различать. Вчера ночью, пока Юн спал, она поймала три голоса за три часа. Это уже не было «пусто». Это было «мало».

Фоном шёл низкий гул жизнеобеспечения, ровный. Номинал.

— Четырнадцать триста, — сказала Кэтрин. — Начинаем сверху, как вчера.

— Принято.

Она повела ручкой настройки. Первые пять минут — шум. Треск. Снова шум. На четырнадцать двести восемьдесят пять — далёкий писк морзянки, одна группа, потом обрыв. Юн записал. На четырнадцать двести шестьдесят — мужской голос, неразборчивый, две секунды, ушёл.

К семи тридцати Кэтрин прошла весь диапазон от четырнадцати трёхсот до семи тысяч. Ни одного связного голоса. Два обрывка — морзянка и мужской неразборчивый, — и всё. Юн записал оба в блокнот.

Кэтрин выпрямилась — только тут заметила, что всё время стояла, слегка наклонившись вперёд над пультом. Позвоночник отозвался коротким щелчком на уровне поясницы. Перенесла вес с левой ноги на правую, восстанавливая равновесие.

— Юн.

— Да.

— Следующая строка плана — что там?

— Ноль восемь ноль ноль. Обход систем.

— Делаем сейчас. На двадцать минут раньше — не страшно.

Юн закрыл блокнот, вложил карандаш в пружинку переплёта, поднялся. Поднялся, как всегда, медленно. Кэтрин дала ему эту секунду.

Они прошли от коммуникационной панели к щиту жизнеобеспечения. Мимо раковины-фонтанчика, мимо рабочего стола Юна, мимо полки с инструментами на велкро. Шаги в одной шестой выходили мягкие, чуть пружинящие. Над головой LED-панели уже перешли из ночного режима в дневной — чуть тёплый белый свет, имитирующий земное утро. Воздух — знакомый: антисептик, металлическая нота от теплообменников, слабый фон «старого чемодана» от тканей, которые нельзя постирать. В углу сипели скрубберы, ритмично, на номинальных оборотах.

У щита Кэтрин остановилась, Юн встал справа, вытащил планшет для сверки. Индикаторы по верхнему ряду — зелёный, зелёный, зелёный. Кэтрин начала читать показания вслух. Юн сверял по планшету и отвечал одним словом.

— Давление в модуле — сто один и две десятых килопаскаля.

— Номинал.

— Парциальное давление кислорода — двадцать одна целая три десятых.

— Номинал.

— Двуокись углерода — ноль целых четыре десятых миллибара.

— Номинал. На ноль целых ноль две выше вчерашнего. В допуске.

— Температура внутреннего контура — плюс двадцать два ровно.

— Номинал.

— Влажность — сорок четыре процента.

— Номинал.

— Наружный шлюз — ноль, загерметизирован. Верхний шлюз — ноль, загерметизирован.

— Подтверждаю.

Кэтрин перешла ко второму ряду, ресурсы. Здесь она замедлялась, потому что Юн вчера вечером просил её на сверке диктовать ресурсы с точностью до половины килограмма, а не до килограмма, как в штатной процедуре.

— Запас воды технической — двести тридцать два килограмма ровно.

— Двести тридцать два.

— Запас воды питьевой — двести сорок семь с половиной. На полкило меньше вчерашнего.

— Норма расхода, — сказал Юн. — Чуть ниже расчётной.

— Это мы мало пьём?

— Это ты мало пьёшь. — Юн сказал это без интонации, как цифру. — Я — по расчёту.

Кэтрин посмотрела на Юна: он не отрывал глаз от планшета. Он был прав. Она это уже ловила за собой вчера.

— Принято. Буду следить.

— Я буду следить тоже, — сказал Юн. — На всякий случай.

Первая за утро почти-шутка. Кэтрин зафиксировала её, как цифру. Юн пока не развалится.

— Рециркуляция воды — девяносто восемь процентов.

— Номинал.

— Скрубберы CO₂: картридж номер один — восемьдесят шесть процентов ресурса, номер два — девяносто один.

— На расходе выше ожидаемого. Один и три десятых процента в сутки вместо одного и одной.

— Причина?

— Не знаю пока. Возможно, нагрузка вчера ночью: я был на ногах, ты тоже не спала, дыхательные объёмы выше среднего. Буду смотреть сегодня.

Кэтрин кивнула. Продолжила.

— Электролиз — активен, производительность два килограмма кислорода в сутки. Батареи — заряжены на девяносто шесть процентов, прямое питание от панелей. Солнечная панель правого борта — сто процентов.

Она сделала паузу перед следующей строкой.

— Левого борта — семьдесят один процент.

— Семьдесят один, — подтвердил Юн. — Не изменилось.

Семьдесят один процент. Четыре дня назад, на второй половине второго выхода, в левую панель прилетел микрометеорит, выбил две секции полностью и повредил третью. Юн в тот же вечер посчитал и сказал: «Пока солнце есть, нам этого хватает. В затенение — пересмотрим.» Затенение начиналось через девять дней.

Девять дней. К этому дню по плану их бы здесь уже не было — уже неделю шли бы домой, к Тихому океану. Юн помнил. Кэтрин помнила. Ни один не сказал вслух. Сначала — закончить обход.

— Обход окончен. По приборам — номинал, — сказала Кэтрин.

— Подтверждаю. По приборам — номинал.

Она постояла у щита ещё три секунды. Положила правую руку на гладкий край панели — пластик был прохладный, — посмотрела на ряды индикаторов, каждый зелёный, каждый в допуске. Цифры были правильные. И за каждой из них стояло число дней, о котором Кэтрин пока не разрешала себе думать. Думать об этом было задачей Юна. Её задачей было дать Юну возможность посчитать.

Она отняла руку от щита.

— Возвращаемся к приёмнику.

— Да.

Они вернулись.

* * *

До полудня было четыре часа работы — рутинной, методичной, по расписанию, которое Кэтрин составила вчера вечером. Обход систем. Забор проб воздуха, стандартная процедура, каждое утро, даже когда ничего не меняется. Запись в бортовом журнале — двенадцать строк карандашом, сухо, по форме. Осмотр шлюзов через внутренние иллюминаторы: давление, герметики, ни одной жёлтой лампочки.

Связь с Orion в девять ноль ноль. Нат ответила сразу:

— Слышу, командир. У нас пусто. Держимся.

— У нас — не пусто. Поймали два обрывка за утро, на разных частотах. Ни один не связный. Но ждём Винтерс — она обещала выйти сегодня с обновлёнными данными.

Пауза. Секунда — Нат собралась с ответом.

— Принято.

— По расчётам Юна и первой передаче Винтерс: событие — длительный гамма-всплеск, коллапсар, близкий. Прямое попадание по Земле. Атмосфера дневного полушария частично сдута. Озоновый слой уничтожен. Ультрафиолет на поверхности — смертельный. Ждём сегодня уточнённые данные от Винтерс.

Ещё пауза. Кэтрин услышала, как Нат на той стороне сделала вдох — короткий, носом.

— Хьюстон?

— Молчит. С первых часов после события. Три станции DSN не отвечают больше двух суток. Мы ловим только обрывки: военные частоты, радиолюбители, один-два фрагмента за час. Ни одного связного голоса с Земли, кроме Винтерс на МКС.

Долгая пауза. Три секунды. Кэтрин слышала на той стороне чужое дыхание — не Нат. Мигель, рядом у микрофона.

— Нат?

— Я здесь, командир. — Голос у Нат был тот же, которым она сказала «У нас пусто». Только немного тише. — Будем ловить всех, кого поймаем.

— Следующий сеанс в двенадцать.

— Принято.

Канал закрыли. Коротко, по делу.

В девять пятнадцать Кэтрин начала сверку тепловых контуров. В девять сорок отправила пакет к МКС — S-band, узконаправленный луч: координаты HLS, статус систем, подтверждение приёма вчерашней передачи командира Винтерс. Пакет ушёл. Ответа не ждали — канал односторонний. В десять двадцать Юн прошёлся по приёмникам, зафиксировал шесть коротких обрывков, ни один не длиннее трёх секунд. В десять двадцать Кэтрин прошлась по приёмникам ещё раз — ничего нового, те же редкие обрывки, — и вернулась к проверкам. Работа шла своим ходом. Кэтрин делала её правильно и чувствовала, что вторая бессонная ночь начала давать о себе знать: глаза ощущались песочными, мелкие частицы скреблись под веками при каждом морганье. Шея затекла в районе второго позвонка от того, что она слишком долго держала голову наклонённой над щитом. Пальцы ровные, не дрожат, но прохладные, с той прохладой, которая у неё появлялась при недосыпе всегда, одинаково, в любой точке земного шара и теперь, как выяснилось, в одной шестой земного тяготения.

В одиннадцать ноль одну они сели за второй приём пищи. Юн снова грел воду, Кэтрин снова стояла. Каша была та же — «OATMEAL / BROWN SUGAR / Day 06 / B». Она ела медленнее, чем утром, не потому что хотелось есть медленнее, а потому что жевательные мышцы устали, и каждое движение челюсти требовало отдельного маленького решения. Доели за семь минут. Кэтрин выпила полный пакет воды — двести пятьдесят миллилитров, — потому что утром Юн посчитал за ней. Юн это зафиксировал, но ничего не сказал.

В одиннадцать сорок семь приёмник дал несущую на четырнадцать триста.

Кэтрин услышала это раньше, чем Юн, — она сидела у панели с наушниками, Юн был в двух метрах за своим пультом, работал с планшетом. Она медленно подняла левую руку над столом ладонью вверх. Это был их знак с тренировок. Значил: «Тишина, поймала, записываю.» Юн тут же оставил планшет, подошёл, встал справа. Кэтрин протянула ему правый наушник, не оборачиваясь — дубликат, второй гарнитурный вход на панели был всегда готов к совместному прослушиванию. Юн надел одно ухо, придержал второй провод пальцами, взял блокнот наготове.

Несущая держалась секунд двадцать без модуляции — ровный тонкий сигнал на частоте, которая вчера в это же время дала МКС. Кэтрин не трогала настройку. Ждала. Двадцать секунд. Двадцать пять. На тридцатой секунде несущая качнулась, и в наушниках появился голос.

Тот же голос. Винтерс.

Голос был другой. Не тональностью — тональность дикторов с МКС Кэтрин знала наизусть, все семь человек этого экипажа, Винтерс особенно, по совместным симуляциям в Хьюстоне три года назад. Другой был ритм. Пауз стало больше. Вдохи стали длиннее.

— Передача «Артемиде-Пять», поверхность Луны. Подтверждаю приём вчерашней передачи от вас — услышали сегодня в ноль четыре тридцать два по Гринвичу. Спасибо, командир. Рада слышать, что кто-то есть.

Кэтрин не шевельнулась. Юн тоже. Карандаш в его руке завис над блокнотом: он ждал, когда Кэтрин даст знак записывать.

— Передаю обновлённые данные с купола. Время — двадцать три пятьдесят по Гринвичу, семнадцатое марта.

Пауза.

— Подтверждаю: событие пятнадцатого марта — длительный гамма-всплеск. Подтверждение — наш бортовой рентгеновский монитор зафиксировал послесвечение в жёстком диапазоне с двенадцати до двадцати одного часа пятнадцатого марта. Наземных подтверждений нет — все наземные источники молчат.

Юн кивнул. Записал время и источник.

— С купола наблюдаем коричневую дымку стабильного расширения. Измерения альбедо: северное полушарие — плюс восемь процентов к номиналу, южное — плюс три. Дымка концентрируется в диапазоне широт от тридцати до шестидесяти градусов обоих полушарий. Структура — диоксид азота, продукт рекомбинации в стратосфере после ионизации. Ожидаемо для события такого флюенса.

Кэтрин знала этот термин, «озоновый убийца». Диоксид азота — катализатор: одна молекула выжигает сотни молекул озона, прежде чем её вымоет дождём. А озон был единственным щитом от жёсткого ультрафиолета. Без него — всё живое на поверхности горит.

Над Хьюстоном этого щита больше не было. Кэтрин это знала, потому что Винтерс только что назвала цифры.

На секунду Кэтрин увидела это. Не абстрактно. Не «через неделю». Сейчас. Задний двор дома в Хьюстоне. Дэвид, который утром выходит на крыльцо за газетой — всегда босиком. Джек на качелях вчера днём, и он вчера не хотел уходить домой, хотя Кэтрин знала это по последнему звонку. Лили с книжкой на крыльце. Джей Кей Роулинг, четвёртая, «Кубок огня».

Небо над ними уже не было голубым — она этого не видела, но знала. Серо-коричневое, с жёлтым отливом к горизонту. И Солнце, которое всегда было просто Солнцем, теперь выжигало сетчатку за секунды, кожу за минуту. Удар пришёл примерно в четыре пятьдесят по Гринвичу пятнадцатого марта, Юн вычислил по временной метке рентгеновского послесвечения из передачи Винтерс. В Хьюстоне было без десяти полночь. Ночь. Утром они проснулись — и вышли на крыльцо, как всегда. Дэвид — за газетой, Джек — за завтраком, Лили — с книгой.

Три утра подряд. Первое — ещё ничего не зная.

Желудок у Кэтрин сжался один раз, коротко. Жёстко.

Она прикусила изнутри щёки, перевела дыхание в счёт четыре-четыре. Работаем.

— Визуально с купола дымка видна как коричневатый слой над лимбом планеты на дневной стороне. На ночной — всё ещё наблюдаются стационарные красно-оранжевые сияния, теперь уже по всему глобусу, включая экваториальные широты. Сияния не движутся. Энергетически — это послесвечение NO и продуктов рекомбинации в верхней атмосфере, не полярное сияние в классическом смысле.