Трава здесь была гуще. Корни – те, которые Иша искала – торчали из-под камней: бурые, толстые, с белой мякотью на изломе. Она потянула один. Земля держала крепко, пришлось упереться ногой в камень. Выдернула – длинный, кривой, пах сыростью и чем-то сладковатым. Похож на дикий пастернак. Не совсем – листья другие, и цвет мякоти скорее желтоватый, – но структура та же. Корневище. Съедобно – почти наверняка. Иша откусила край. Пожевала. Горчит, но терпимо. Не яд – от яда сразу жжёт язык, это мать вбила ей в голову с пяти лет.

Амбар стоял в трёх шагах и смотрел на неё. Голова набок. Уши повёрнуты вперёд. Выражение – если у дарагх может быть выражение, а Иша уже не сомневалась, что может – было скептическим. Глубоко, беспросветно скептическим.

– Я знаю, что делаю, – сказала Иша, выдёргивая второй корень.

Амбар пыхнул.

– Я выросла в деревне. Мы это едим. Ну, похожее на это.

Амбар сел. Тяжело, окончательно. Скептицизм не убавился.

Ягоды нашлись на кустах – мелкие, тёмные, с тонкой кожицей. Иша раздавила одну пальцами: сок красноватый, мякоть плотная. Попробовала – кисло, с лёгкой сладостью, незнакомый вкус, но не плохой. Не горчит, не жжёт. Она набрала горсть и ела, пока собирала корни, и пальцы окрасились тёмным – как будто она давила виноград, только виноград был не отсюда.

Корней набралось на два дня. Может, на три, если растянуть. Ягод – меньше, они были мелкие, и половину Иша съела, пока собирала, потому что есть хотелось до звона в ушах.

Она села на камень и ела ягоды, перепачканными пальцами доставая их из подола, и Амбар лежал рядом, и ветер шевелил траву, и было тихо. По-настоящему тихо – не цитадельной тишиной, набитой скрежетом и гулом, а обычной, полевой, с шорохом стеблей и далёким криком птицы. Птицы. Здесь были птицы – мелкие, тёмные, похожие на ласточек, только быстрее. Они ныряли в тёплый воздух над цитаделью и уносились обратно, в прохладу, как дети, которые забегают в море и тут же выскакивают.

Амбар проследил за одной взглядом. Уши повернулись. Хвост дёрнулся. Иша улыбнулась.

– Даже не думай.

Амбар отвернулся с преувеличенным достоинством.

На обратном пути она остановилась. Огляделась. Цитадель стояла за спиной – чёрная, огромная, чужая, – и от неё шёл жар, который она чувствовала кожей даже отсюда, в ста шагах. А перед ней – склон, камни, пепел, зелень. Ветер тянул с севера, холодный, чистый, пахнущий снегом с далёких перевалов. Всё это было настоящим. Она стояла босая на тёплой земле, с корнями в подоле, с ягодным соком на пальцах, и цитадель чудовищ дышала жаром ей в спину.

Четвёртый день.

Она всё ещё здесь.

* * *

Огонь разжёгся не сразу.

Иша собрала то, что нашла: сухие стебли, мелкие ветки от кустов, несколько плоских камней для очага. Кресало – своё, из мешка – высекло искру с третьего удара. Стебли занялись, и огонь пополз по ним нехотя, как будто раздумывал – стоит ли.

Она пристроила котелок – маленький, медный, помятый, из дому – над пламенем. Вода из сборника. Корни, нарезанные ножом – тем самым, тупым, который мать велела наточить. Она наточила. Перед уходом. Вспомнила руки матери – как они замерли на дверном косяке, не держа и не отпуская. Как голос сказал: «Хотя бы нож наточи.»

Нож резал хорошо. Корни разваривались быстро – жёсткие снаружи, мягкие внутри. Вода потемнела, запахло чем-то земляным и незнакомым, с лёгкой горчинкой. Локоть – ободранный ещё в первый день, когда Амбар толкнул её в камень, – саднил при каждом движении. Корка подсохла, стянула кожу. Иша привыкла.

Шаги.

Не Амбар – тот лежал рядом, свернувшись, хвост обёрнут вокруг тела. Не кхаш – те шуршали, скребли когтями. Эти шаги были беззвучными. Вернее – почти беззвучными. Иша услышала не шаги, а жар. Воздух сгустился, стал тяжелее. Запах горячего камня перебил запах варева.

Она не обернулась. Помешала корни ложкой – деревянной, из дому, потемневшей от пара. Огонь под котелком дёрнулся – порыв горячего воздуха качнул пламя, и оно на мгновение вытянулось вбок, к нему, как будто его притянуло.

Малхар остановился напротив. Через костёр. Десять шагов. Огонь между ними – маленький, жалкий по сравнению с тем жаром, который шёл от него.

Иша подняла глаза.

Он стоял, и красный отсвет неба ложился на его лицо, на трещины, которые при этом свете казались глубже, чем утром, – руки вдоль тела, неподвижный.

Потом протянул ладонь – не к ней. К огню. Открытая ладонь, тёмная, в трещинах, через которые просвечивало тусклое свечение. Он не коснулся пламени. Просто – ладонь в воздухе, над костром, и огонь изменился. Не вырос, не стал ярче. Стал ровнее. Правильнее. Перестал метаться от ветра, перестал коптить. Горел так, как горит огонь, когда им занимается кто-то, кто понимает.

– Ты ещё здесь, – сказал он.

– Ты не выгнал.

– Я сказал – утром.

Иша помешала варево. Подула на ложку. Попробовала – горчит, но сытно. Нормально.

– Три утра назад.

Он не ответил. Стоял, и огонь горел ровно под его ладонью, и воздух между ними пах горелым кварцем и варёными корнями – странная смесь, невозможная, как всё здесь.

Потом сел. Не рядом – напротив, по другую сторону костра. Камень под ним хрустнул. Он был слишком тяжёл для этого мира – Иша видела это каждый раз: камень крошился под его шагами, земля проседала, и всё вокруг прогибалось, как прогибается ветка, когда на неё садится что-то, для чего она не рассчитана.

Она варила. Он молчал. Амбар лежал, и оранжевый глаз следил за обоими – лениво, спокойно, как следят за тем, что идёт правильно.

– Его зовут Кеотан, – сказал Малхар.

Иша подняла глаза от котелка.

– Рыбак, – сказал Малхар. – Тоже. Из другой деревни, но тоже – рыбак. – Пауза. Огонь потрескивал. – Мальчишка. Воровал яблоки у соседей. Бегал босиком до холодов. Боялся пауков.

Слова шли медленно, каждое – отдельно, как камни со дна колодца, которые достают и кладут на край один за другим, мокрые, тяжёлые. Его голос не менялся – тот же ровный, низкий, без интонации. Но руки. Руки лежали на коленях, и пальцы не сжимались, как утром. Были неподвижны. Как будто он отпустил что-то, что держал.

– Перековали в шестнадцать. Стал дарагх. Большим – даже для дарагх. Сильным.

Иша не трогала варево. Ложка остывала в руке.

– И всё равно обходит паутину стороной.

Тишина. Костёр. Красное небо. Амбар поднял голову и посмотрел на Малхара, и уши повернулись к нему – обе тяжёлые пластины.

– Восемьсот лет – дарагх, – сказал Малхар. – Сорок миров. Ни разу не наступил на паутину. Даже когда вокруг всё горело. Обходит.

Он замолчал. Огонь горел ровно. Воздух пах земляным варевом и горячим камнем.

Иша смотрела на его руки. Большие, тёмные, с трещинами вдоль костяшек, где свет пульсировал еле заметно. Руки, которые хоронили Ургаха. И – скольких ещё? Сотни? Тысячи? Она не спрашивала. Не нужно было. Ответ лежал на его лице – не в выражении, его не было, а в самом камне этого лица. В том, как оно застыло, когда он говорил «воровал яблоки». Как не двинулось, когда говорил «сорок миров». Камень – тот же. Но трещины мерцали тусклее, и Иша подумала: он не контролирует это. Не весь свет. Не всегда.

– Ты рассказываешь, какими они были, – сказала она тихо. – Не какими стали. Не какими погибли.

Малхар не двинулся. Жёлтые глаза – на огне. Не на ней.

– Какими жили.

Он посмотрел на неё.

Взгляд длился долго – дольше, чем все его слова за этот вечер. Жёлтые глаза, яркие, как янтарь на солнце, нашли её, и в них было что-то, чего она раньше не видела. Не удивление. Не злость. Что-то, для чего у неё не было слова, – как будто она протянула руку в темноту и коснулась чего-то, о чём не знала, что оно там. И он не знал.

Отвернулся к огню. Иша видела, как дрогнули трещины вдоль скул – свет в них мигнул и погас.

Она не добавила ничего. Не надо было. Слова – как корни: если нашёл, не дёргай, пока земля не отдаст сама.

Варево булькало. Она сняла котелок – обожгла пальцы о ручку, зашипела, перехватила через подол. Зачерпнула ложкой. Съела. Горько, густо, сытно. Нормально.

Малхар сидел напротив, и огонь горел между ними, и тени от пламени ложились на его лицо – двигались, ломались на трещинах, как вода ломается на камнях. Он молчал. Но не ушёл. Сидел, и руки лежали на коленях, и пальцы были неподвижны.

Иша доела, вытерла ложку о штанину, убрала в мешок. Посмотрела на небо – красное, тяжёлое, медленно ворочающееся. Привыкала. Ещё два дня назад оно давило, казалось чужим и враждебным. Сейчас – просто небо. Красное. Их небо. Когда она начала думать «их»?

Она посмотрела на Малхара.

И заметила.

Воздух вокруг него – дрожал. Не так, как обычно, не та ровная рябь жара, которую она видела с первого дня. Сильнее. Как над раскалённой печью, когда дрова прогорели и жар стоит стеной. Воздух густел, плыл, и огонь между ними дёрнулся – к нему, как дёргается пламя к тяге.

Жар.

Настоящий. Иша чувствовала его – не глазами, кожей. Лицо, руки, колени – всё, что было обращено к нему, стянуло горячим, как если подсесть слишком близко к костру. Только костёр был маленьким и горел ровно, а этот жар шёл от него. От Малхара. И он был другим – тяжёлым, глубоким, идущим не снаружи, а изнутри, как будто где-то под его кожей горело что-то, что он обычно держал.

Она протянула руку.

Не к нему – к воздуху рядом с ним. Ладонь, вытянутые пальцы, осторожно, как протягивают руку к пламени, проверяя, можно ли подойти.

Горячо.

Иша отдёрнула руку. Пальцы жгло – коротко, резко, как от плиты, к которой прикоснулась невзначай. Не ожог. Но близко.

Малхар замер.

Жёлтые глаза нашли её руку – ту, которую она прижала к груди, растирая пальцы. Потом – её лицо. И в его взгляде было то, чего не было, когда он говорил об Ургахе и Кеотане. Что-то быстрое. Что-то, похожее на страх – если камень может бояться.

Он встал.

Тяжело. Камень под ним хрустнул. Огонь качнулся от воздуха, который он сдвинул, поднимаясь. Жар – тот, настоящий, глубокий – схлынул, как вода, которую перекрыли. Резко. Словно он закрыл что-то внутри, повернул задвижку.

Ушёл. Не обернулся. Шаги – беззвучные, тяжёлые – и тьма коридора, которая приняла его, как вода принимает камень.

Иша сидела у затухающего костра. Пальцы правой руки горели – не ожог, не боль, но память жара, которая не уходила. Она посмотрела на ладонь. Кожа была розовой. Чуть. Может, от огня. Может, от него.

Амбар поднял голову. Посмотрел туда, куда ушёл Малхар. Потом на неё. Уши развернулись в стороны – каждая в свою, как будто слушали одновременно: его шаги – и её дыхание.

Иша прижала пальцы к губам. Горячие.

Костёр догорал. Угли подёрнулись серым, и красное небо стало единственным светом, и тени перестали двигаться. Где-то в нижних ярусах заверещал кхаш – тонко, коротко, – и другой ответил. Обычная ночная возня. Привычная.

Она сидела, и ночь цитадели дышала вокруг неё – жаром, камнем, скрежетом чужих когтей, – и пальцы помнили то, чего не трогали.