Глава 3 – Посмотреть

Нож стучал о бедро – мелко, часто, – дрожь шла от коленей, поднималась по бёдрам, добиралась до локтей и выходила через пальцы, и когда Иша сжала рукоять крепче, стук не прекратился, просто стал глуше.

Тридцать шагов.

Оранжевые глаза мигнули – медленно, снизу вверх, как у ящериц. Существо переступило передними лапами, и земля отозвалась – не звуком, а толчком, который прошёл через подошвы и ударил в рёбра.

Двадцать шагов.

Жар дошёл раньше, чем звук. Волна горячего воздуха – как если открыть дверцу печи, в которую заложили слишком много дров. Иша моргнула. Глаза высохли мгновенно, будто кто-то провёл горячей тряпкой по лицу. Слёзы, которые она даже не заметила – от ветра, от страха, неважно – испарились, оставив стянутые дорожки на щеках.

Пятнадцать.

Иша попыталась отступить. Левая нога не сдвинулась. Правая тоже. Не от храбрости – какая храбрость, когда колени ходят ходуном, – а просто потому что тело решило: бежать некуда, значит стоим. Тело иногда бывало умнее головы. Или глупее. Иша пока не разобралась.

Существо остановилось в десяти шагах. Голова опустилась – огромная, угловатая, покрытая чем-то, что в красном свете неба казалось не то чешуёй, не то корой. Ноздри раздулись. Вдох – и Ишу качнуло вперёд, волосы метнулись к морде существа, мелкие камешки поползли по земле. Выдох – и она отшатнулась, обдатая жаром, который пах раскалёнными камнями. Не серой. Не гарью. Камнями, которые лежали на солнце до тех пор, пока солнце не вплавилось в них.

Ещё вдох. Существо нюхало её – долго, внимательно, как пёс нюхает чужие сапоги у порога, только этот пёс мог проглотить и сапоги, и порог, и дом за ним.

Иша зажмурилась.

Ну вот и всё, – подумала она, и мысль была до обидного будничной. Даже не «прощайте, луга», не «жаль, что не увижу весну». Просто – вот и всё. Нож в руке казался смешным. Щепка против горы.

Ничего не произошло.

Жар пульсировал рядом – близко, в трёх шагах, может ближе. Иша чувствовала его кожей, как чувствуют костёр, когда подсаживаешься слишком близко. Но зубы не сомкнулись на ней. Когти не ударили. Земля не вздрогнула.

Она открыла один глаз.

Существо сидело. Не как собака – у собак это выглядит расслабленно, мягко. Оно сидело как… Иша не нашла сравнения. Как что-то очень большое и очень тяжёлое, которое решило пока не двигаться. Передние лапы – каждая толщиной с её туловище – упирались в землю. Голова склонилась набок.

И оно смотрело.

Урчание началось не сразу. Сначала – вибрация, которую Иша приняла за дрожь собственного тела. Потом поняла: дрожит не она. Дрожит воздух. Дрожит земля под ногами. Звук шёл отовсюду – низкий, утробный, как гул в стенках колодца, когда кричишь вниз и колодец отвечает, – она чувствовала его грудной клеткой, горлом, зубами.

Не рык. Не предупреждение.

Что-то другое. Иша не знала, что. И это незнание – вот оно было страшнее всего. Рык она бы поняла. Оскал, удар, бросок – понятно, беги, прячься, умирай. Но это ровное гудение, этот взгляд без злобы и без голода, эта громадина, которая села рядом и смотрела на неё, склонив голову…

Нож всё ещё стучал о бедро. Иша опустила руку. Не убрала нож – пальцы не разжимались – но опустила. Колени дрожали, и она села. Прямо на землю. Не потому что успокоилась. Потому что ноги наконец сказали: всё, хватит, мы больше не можем.

Она сидела на тёплой земле, в десяти шагах от существа размером с амбар, и слушала, как оно урчит.

Интересно, – подумала Иша.

И тут же разозлилась на себя – потому что это было совершенно неуместное слово для человека, который, возможно, доживал последние минуты. Когда она стала человеком, которого чудовища не отвлекают от любопытства?

Но оно было правдой.

* * *

Утро пришло серое, тёплое и неправильное.

Иша проснулась – и это само по себе было удивительно, потому что она не помнила, как уснула. Лежала на боку, щекой на земле, и земля была тёплая. Не как летом нагретая солнцем – теплее. Как печная лежанка через час после того, как огонь прогорел.

Она села – тело болело везде: спина, шея, бёдра, – а нож лежал рядом, выпавший из пальцев во сне.

Существо сидело в пятидесяти шагах. Там, где ночью была плоская бурая земля, под ним чернело пятно – выжженный круг, от которого поднимался лёгкий пар. Оранжевые глаза были закрыты.

Иша подобрала нож, сумку, флягу. Встала. Поморщилась – колени ныли, будто она вчера полдня таскала камни. Посмотрела на юг, где небо краснело даже сейчас, даже утром, – и пошла.

Через сто шагов она обернулась.

Существо стояло. Смотрело на неё.

Иша пошла дальше. Быстрее.

Через двести шагов обернулась снова. Существо было в пятидесяти шагах за ней. Она не слышала, как оно двигалось. Ни шага, ни шороха. Штука размером с амбар – и ни звука. Это было неправильно. Это было очень неправильно. Так не бывает.

Иша остановилась. Существо остановилось.

Она сделала шаг влево. Существо не двинулось. Сделала шаг вправо. Ничего. Пошла вперёд – и, не оборачиваясь, через минуту услышала… нет, не услышала. Почувствовала: лёгкая вибрация в земле, ритмичная, мягкая.

Оно шло за ней.

– Нет, – сказала Иша вслух, и собственный голос показался тонким и нелепым посреди пустой дороги. – Нет-нет-нет. Я не буду тебя кормить. Я даже себя кормить толком не умею.

Существо остановилось. Пыхнуло – из ноздрей вырвались два коротких облачка горячего воздуха, которые на мгновение затуманили пространство между ними. Потом село. Тяжело, окончательно – как валун, который скатился с холма и лёг.

– Вот так, – Иша подняла палец. – Сидеть.

Она развернулась и пошла.

Через двести шагов оглянулась. Оно было рядом – пятьдесят шагов, сидело и смотрело, – когда успело? Она не чувствовала вибрации, не слышала ничего. Просто – раз, и оно здесь.

– Ты издеваешься, – сказала Иша.

Существо склонило голову. Тот же жест, что ночью. Ишу это почему-то разозлило – или рассмешило, она не была уверена. Девчонка с ножом, с сумкой, в которой полфляги воды и кусок чёрствого хлеба, и за ней по выжженной равнине тащится амбар на лапах. Как бродячий кот. Только этот кот мог раздавить её, не заметив. Нури бы умер от зависти.

Амбар. Иша фыркнула. Ну а что – похож. Четыре стены, крыша, внутри непонятно что, и занимает полдвора. Амбар.

– Ладно, – сказала она через сотню шагов, когда обернулась в четвёртый раз и обнаружила Амбара всё в тех же пятидесяти шагах. – Ладно. Иди. Но если ты меня сожрёшь во сне – я буду очень, очень зла.

Амбар пыхнул.

Иша пошла дальше. И впервые за утро посмотрела не назад – а вокруг.

Земля менялась. Вчера – бурая, пыльная, мёртвая после пожаров. Сегодня сквозь пепельную корку пробивалась трава. Не обычная – слишком яркая, слишком зелёная, такой зелени не бывает даже весной, когда всё только проснулось. Цвет был… неприличный. Как будто кто-то рассказал этой траве, какой бывает зелень, но перестарался с описанием.

Камни под ногами были тёплые. Не горячие – тёплые, как чужая ладонь. Иша присела, потрогала один. Гладкий, нагретый изнутри. Она приложила ладонь – и отдёрнула, не от боли, а от странности: камень пульсировал. Медленно. Ровно. Как пульс в запястье.

Воздух дрожал. Она знала эту дрожь – видела такую летом, над раскалёнными полями. Но сейчас было утро, и солнце стояло бледное, затянутое красноватой дымкой. Жар шёл не сверху. Снизу. Из земли, из камней, из самой дороги.

Иша обернулась – и увидела. Там, где ступал Амбар, земля чернела. Не обугливалась – скорее темнела, как темнеет мокрая ткань. А потом – не сразу, через десяток шагов, когда Иша уже почти отвела взгляд – из этих тёмных следов лезло. Зелёное, яркое, наглое. Ростки – тонкие, как иглы, но упрямые. Прямо из черноты.

Огонь, после которого растёт.

Иша остановилась. Посмотрела на Амбара. Посмотрела на его следы, на зелень, на пепел, через который она пробивалась.

– Что ты такое? – спросила она тихо.

Амбар не ответил. Но и не пыхнул. Просто стоял – огромный, чужой, непонятный, с глазами цвета раскалённой меди – и ждал, пока она пойдёт дальше.

Иша пошла.

На юге небо горело красным – ярче, чем вчера, ярче, чем час назад. Жар усиливался с каждой сотней шагов, воздух густел, и Иша расстегнула ворот, закатала рукава. Пот высыхал, не успев выступить.

А потом она увидела.

На горизонте – там, где вчера была только линия и красное небо – стояла цитадель. Чёрная. Огромная. Башни упирались в красноту, и красное небо над ней было гуще всего – тёмное, медленно ворочающееся, как закат, который забыл закончиться.

Вчера её не было. Иша была уверена – смотрела на юг, запоминала линию горизонта, плоскую и пустую. А сейчас – вот. Стоит. Как будто стояла всегда.

Иша сглотнула. Горло было сухое, и слюна не помогла.

За спиной – ровное, глубокое урчание. Амбар смотрел туда же, куда и она. На цитадель. На красное небо. Глаза горели ярче, чем утром.

Тёплый ветер с юга принёс запах – камень, раскалённый металл, и что-то ещё. Что-то живое. Как запах земли перед грозой, только горячий, сухой, обещающий не дождь.

Иша стояла на тёплой дороге, маленькая, с ножом в сумке и пустеющей флягой, и смотрела на то, чего вчера не существовало.

* * *

Вблизи цитадель оказалась хуже.

Издали она выглядела просто огромной – чёрная масса, башни, стены. Можно было решить, что это крепость. Странная, но крепость. Вблизи – нет. Вблизи стало понятно, что строили не люди, и строили не для людей, и понятие «строили» тоже, наверное, не подходило. Камень не был уложен – он был сплавлен. Швы между блоками шли не ровно, а волнами, застывшими потёками, как будто породу плавили и лили, как бронзу в форму. Только формой была скала.

Углы были неправильные. Не кривые – именно неправильные. Иша не разбиралась в строительстве, но тело знало, где должен быть угол стены, а где – нет. Здесь – не там. Арки начинались слишком низко и уходили слишком высоко, и их пропорции давили на что-то в затылке, на что-то древнее, чем слова, – на то чувство, которое говорит не ходи туда. Стены наклонялись внутрь – едва заметно, но достаточно, чтобы казалось, что они смотрят вниз. На тебя.

Жар шёл от камня. Не сверху, не от неба – изнутри, из самих стен, из кладки. Иша подошла ближе – десять шагов от ворот – и волна горячего воздуха ударила в лицо. Кожа натянулась. Губы пересохли мгновенно.

Ворота – если это были ворота – стояли открытыми. Проём был шириной в четыре телеги и высотой – Иша задрала голову – в три дома. Не закрывался: ни створок, ни решётки, ни даже пазов в камне. Просто дыра в стене, чёрная, из которой несло жаром и чем-то, что она уловила не носом – кожей. Движение. Тяжёлое, множественное, ритмичное.

Внутри работали.

Она разглядела не сразу. Глаза привыкали к темноте – не полной, нет. Внутри горело: тусклое красноватое свечение шло от стен, от пола, от трещин в камне, и в этом свечении двигались тени. Огромные. Первое, что она увидела, – спину. Бугристую, покрытую чем-то вроде панциря. Существо тащило на плече каменную глыбу, прижав её одной рукой, как мать прижимает ребёнка. Глыба была размером с Ишу. Существо несло её без усилия.

За ним – другое, поменьше, но всё равно втрое выше неё. Два – нет, три – существа поменьше крутились между ногами больших: мелкие, сутулые, быстрые, с тонкими руками и тусклыми глазами. Тащили щебень в каменных корытах, перебирая лапами с паучьей торопливостью. Одно споткнулось, рассыпало щебень, заверещало – тонко, на одной ноте, – и принялось сгребать.