Глава 7 – Подарки

Камень лежал у входа в нишу.

Гладкий, размером с кулак, с прожилками кварца, которые ловили утренний свет и мерцали, как жилки в тесте, когда мать раскатывала его тонко-тонко. Иша подняла камень, повертела. Тёплый. Тяжелее, чем выглядит. Одна грань – плоская, отполированная до блеска, будто кто-то тёр о кожу. Другая – шершавая, необработанная, с запахом мокрой земли.

Амбар сидел в трёх шагах – голова чуть набок, уши повёрнуты к ней, оранжевые глаза не мигали.

– Это ты? – спросила Иша.

Амбар не пыхнул. Не шевельнулся. Сидел с тем выражением, которое Иша уже научилась читать: абсолютная, каменная невинность. Ни один пёс в мире не умел врать хуже.

– Спасибо, – сказала она.

Амбар заурчал – низко, коротко – и поднялся, и пошёл к кормовой яме, как будто ничего не произошло, тяжёлый, бесшумный, с преувеличенным достоинством. Хвост качался из стороны в сторону, задел стену – каменная крошка посыпалась.

К вечеру у входа лежал второй камень. Тёмный, с медной искрой внутри. Красивее первого.

* * *

На третий день – кость.

Белая, гладкая, размером с её руку от локтя до пальцев. Не человеческая – Иша проверила, повертела, прикинула форму сустава. Не человеческая. Скорее что-то крупное, рогатое. Может – горный козёл. Может – что-то, чему она не знала названия. В этом мире, рядом с цитаделью, «чему она не знала названия» было нормой.

Амбар лежал у стены – невинный, огромный, с закрытыми глазами, – но один приоткрылся, когда она подняла кость, и тут же закрылся обратно.

– Мило, – сказала Иша. – Очень мило. Это подарок? Или намёк?

Урчание. Низкое, короткое. Одобрение.

На четвёртый – оплавленный шлем. Маленький, медный, с вмятиной сбоку и следами копоти, – как котелок, который забыли в тандыре. Из какого-то другого мира? Из какой-то другой войны? Иша примерила – велик, съехал на нос. Амбар пыхнул.

– Не смешно.

Второй пых. Длиннее. Определённо смешно.

Иша поставила камни друг на друга – два, пирамидой, – положила кость рядом, шлем сверху. Пирамида подарков. Амбар подошёл, обнюхал конструкцию, ткнулся мордой – всё рухнуло. Он отступил. Посмотрел на Ишу. Снова – каменная невинность.

– Ты невозможный.

Она собрала пирамиду заново. Амбар лёг рядом и положил голову ей на ступню. Тяжёлую, горячую, как камень от печи. Ступня онемела через минуту. Иша не убрала.

* * *

Кузница пахла иначе, чем вся цитадель.

Камень здесь был горячее – а Иша думала, что привыкла к жару, но нет, у кузницы жар стоял стеной, плотный, тяжёлый, с привкусом раскалённого железа на языке. Другой запах, не каменный – металлический, острый, от которого першило в горле и слезились глаза. Она стояла в дверях, и от косяка шло тепло, как от бока живого существа.

Малхар работал.

Иша видела, как он чинил стену. Видела, как плавил шов – ладонь на камень, жар из руки, и камень тёк. Но это было другое. Стена – ремонт. Привычка. Кузница – нечто, от чего у неё перехватило дыхание, и она не поняла, почему перехватило, а потом поняла – и стало хуже.

Он стоял у наковальни, и руки его были в огне.

Не рядом с огнём. В нём. Пальцы погружались в расплавленный металл, как в воду, и металл тёк между ними – красный, белый, ослепительный, – и Малхар мял его, формовал, сжимал. Без клещей, без молота. Руками. Трещины вдоль предплечий раскрылись – свет изнутри, жаркий, медный, пульсировал в ритме, который она уже знала. Его пульс. Лицо – сосредоточенное, неподвижное, с опущенными веками – было чужим и одновременно таким знакомым, что у Иши сжалось в животе. Вот здесь, на скуле, шла трещина, раздваивалась у виска. Вот здесь, на челюсти, – тень, которая появлялась, когда он стискивал зубы.

Свет из трещин падал на стену кузницы – красноватый, дрожащий, живой. Тени от его рук двигались по камню, как тени от пламени в печи.

Красивый.

Слово пришло и осталось. Не то слово, которое говорят о парнях в деревне – Бассам был красив, и Тарик-мясник, если не смотреть на нос. Не то слово. Другое. Красивый – как красив закат, когда он слишком яркий и смотришь, зная, что ослепнешь. Красивый – нечеловеческой, незнакомой красотой, от которой не отводишь глаз, даже когда нужно отвести.

Иша стояла в дверях. Жар оседал на коже, высушивал губы, выпаривал пот, не давая ему выступить. Она не знала, сколько стоит. Долго. Достаточно долго, чтобы камень косяка нагрел ей плечо через рубаху. Достаточно долго, чтобы рубаха потемнела от жара.

Малхар обернулся.

Не резко – медленно, как оборачиваются, когда знают, что кто-то там, и знают давно. Жёлтые глаза нашли её. Руки замерли в металле – красное свечение пульсировало между пальцев. На секунду – воздух между ними загустел, горячий, как внутренность печи.

Иша не отвернулась.

Он – первый. Опустил взгляд. Вернулся к металлу. Руки двигались, формуя, – и Иша видела, как дрогнула челюсть. Коротко. Мелко. Он стиснул зубы.

Она отлепилась от косяка. Ушла. Плечо горело сквозь ткань – красное пятно, которое потом потемнеет. Губы пересохли до трещин.

Руки в огне. Металл между пальцев. Свет из трещин.

Иша шла по коридору и не могла вспомнить, куда шла.

* * *

Вечером она достала книгу.

Привычка – старая, из дома. Отец читал вслух каждый вечер, и мать засыпала под его голос, и младший брат засыпал, и козы за стеной засыпали, – и Иша не засыпала, потому что хотела дослушать. После отца читала она сама – себе, молча. Потом вслух – потому что молча стало слишком тихо. Потому что голос отца жил в этих словах, и если не произносить их – он умирал.

Она сидела у водосборника, на тёплом камне, скрестив ноги. Книга на коленях – потрёпанная, с загнутым углом, переплёт потрескался вдоль корешка. Страницы пахли домом: дымом, сухой травой, чем-то мучным. Здесь, среди раскалённого камня и запаха руды, этот запах был как глоток воды.

Иша открыла на знакомом месте. Легенда об Отце-Солнце – длинная, певучая, со словами, которые не встречались нигде, кроме этих страниц. Отец переписывал их аккуратным мелким почерком с наклоном влево.

– И когда Тьма пришла с края мира, – читала Иша, и голос звучал негромко, ровно, как звучал в детстве, – Отец-Солнце призвал слуг своих. И были они из огня и железа, и шли по земле, и земля горела под их ногами, и из горелой земли росла трава зеленее прежней…

Амбар поднял голову. Ухо повернулось к ней – тяжёлая пластина, медленно, как поворачивается каменная дверь.

Иша читала.

– …и имена их были забыты, ибо огонь не оставляет имени, а оставляет тепло…

Шорох слева. Тяжёлый. Медленный. Иша подняла глаза.

Дарагх стоял у стены. Один из средних – не тот буйный молодой, не Рохан. Другой, без имени, которое она знала, – бугристая шкура, когти, оранжевые глаза. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние. Смотрел на неё.

Иша замолчала – дарагх не шевельнулся, стоял и ждал.

Она перевернула страницу.

– …и первый из них нёс молот, ибо молот – то, чем кузнец перековывает мир…

Второй дарагх вышел из-за угла. Сел. Тяжело, с хрустом, скрежетнув когтями по камню. За ним – третий. Четвёртый. Пятый – Рохан, с негнущимися пальцами правой руки, прижатыми к груди. Он сел с краю, наклонил голову. Тихий жест – почти человеческий.

Иша остановилась. Посмотрела на них – пятеро, полукругом. Разные: один шире остальных, у другого гребень вдоль хребта, третий – поменьше, с узкой мордой. Но все – неподвижные. Огненные глаза – ровные, без обычного мечущегося жара. Тихие.

Они пришли сами. Она не звала.

Дочитала до конца страницы. Перевернула. Следующая легенда – короче, проще, о том, как слуги Отца-Солнце пришли в долину, где люди прятались от Тьмы, и вывели их. И люди боялись, ибо те были из огня. Но огонь не тронул их. И тогда дети вышли первыми, ибо дети не знают страха, который знают взрослые.

Иша закрыла книгу и подняла голову.

Не ушли. Сидели. Смотрели. Горящие глаза – десять штук, по два на каждого – в сумерках казались углями, выложенными полукругом.

В дальнем углу двора воздух дрожал – не от жара, иначе. Как стекло. Иша моргнула – пустой угол, тёмный камень.

Амбар лежал рядом. Хвост обёрнут вокруг её ног. Урчание – тихое, глубокое, от которого вибрировал камень.

Что-то произошло. Иша не понимала – что. Но воздух изменился. Стал теплее – нет, не от жара. Теплее как-то иначе. Как в доме, когда все пришли с поля и сидят за столом, и никто не говорит, но все здесь.

Она убрала книгу в мешок. Встала. Дарагх сидели. Не двигались. Рохан моргнул – медленно, тяжело.

– Завтра, – сказала Иша, и не поняла, зачем сказала.

Рохан наклонил голову. Остальные не шевельнулись.

Иша пошла к нише. Амбар поднялся и пошёл рядом, и его шаг был бесшумен, и его бок был горяч, и когда она оглянулась через десять шагов – они всё ещё сидели. Пять тёмных громад, неподвижных в красных сумерках. На следующий вечер их было семь.

* * *

Водосборник оказался глубже, чем она думала.

Каменная чаша – круглая, широкая, врезанная в пол северного двора – собирала влагу со стен. Вода была горячей. В первые дни – почти кипяток; сейчас – или вода остыла, или Иша привыкла. Когда горячее успело стать нормальным? Горячая, не обжигающая. С каменным привкусом и запахом мокрой породы.

Иша огляделась. Двор пуст. Раннее утро – кхаш ещё спали клубками в нижних ярусах, дарагх на дозоре. Она стащила рубаху, штаны, сапоги. Сложила стопкой на сухом камне. Рубаха – та, из дома, – была серой от пыли и тёмной от пота. Штаны – не лучше. Она не мылась… Иша посчитала. Больше двух недель. С последнего ручья на дороге.

Вода обняла ступни, колени, бёдра. Горячая – до ломоты в костях, до покалывания в коже, которое через десять ударов сердца стало блаженством. Пар поднимался от поверхности, лёгкий, с запахом мокрого камня, и оседал на лице, и Иша выдохнула – долго, с голосом, – и этот выдох звучал не по-человечески. Звучал, как то урчание Амбара, когда ему чешут за ухом. Тело отпускало всё: грязь, напряжение, шершавость камня, въевшуюся в ладони. Колени ныли – пар проникал в мышцы, и Иша опустилась глубже. Горячая вода поднялась до подбородка.