– Император великодушен и вспоминает твоего отца с теплотой. Твой брат останется царем Тиберия, в его владения войдут несколько сотен квадратных километров Галилеи. Если проявит лояльность, император, возможно, вознаградит его в будущем. Что касается евреев, император решил, что ваш отец запомнится им как последний их царь. Больше не будет еврейских царей в стране, которую вы зовете Израиль, а мы – Палестина. Таким образом, у домов Ирода и Маттафея остается только прошлое. Вместо этого император назначил прокуратора над Иудеей. Его имя Куспий Фад. Он прибыл со мной из Рима и сейчас находится в Кесарии, сформирует свое правительство, затем продолжит путь в Иерусалим.

Беренис сидела, не проронив ни слова, мрачная, напряженная, взгляд зеленых глаз затуманился. Внутри все похолодело и оцепенело, мысли шевелились медленно, вяло и устало.

– Потребуется время, чтобы ко всему этому привыкнуть. – Римлянин качнул головой. – Представляю, ты ужасно расстроена, брат твой расстроится еще больше. Но ты по-прежнему царица Калки, а Агриппа по-прежнему царь, пусть даже малой части владений отца. Тиберий богатый и красивый город, а прилегающие земли плодородны. Не все из нас могут быть императорами. Советую тебе и твоему брату как можно лучше распорядиться тем, что у вас есть, и считайте, что вам повезло. Почитайте Рим, и Рим поддержит вас.

Беренис и Агриппа обедали вдвоем, оба молчали. А когда говорили, то не касались крупных проблем. Только раз Агриппа упомянул о возможности разногласий с Римом.

– Война с Римом? – удивилась Беренис. – Но те, кто идет войной против Рима, терпят поражение…

– Я знаю, – печально согласился брат.

– Нам говорили, что наш отец святой. Ты и я…

– Я знаю.

– Мы не святые.

– Нет, думаю, нет.

– Строго говоря, – сказала Беренис, – никого нимало не волнует наше существование. Вряд ли в Израиле сильно опечалятся, если нас убьют.

Агриппа кивнул.

– Война? Никто не пойдет воевать за нас. Взглянем правде в лицо, брат. Все очень просто. Скорее всего, найдется пара предприимчивых евреев, которые скоренько сунут нам нож в спину, а останки выдадут Риму. В таком исходе больше смысла, чем в войне. Даже выгода есть.

– В конце концов я некоторое время побыл царем, точнее – двадцать три дня.

– Ты все еще царь Тиберия.

Агриппа жалобно улыбнулся:

– Ты знаешь старика Исаака Бенабрама?

– Арчона города?

– Да. Я спросил его, нужна ли ему помощь. Он улыбнулся мне, как будто я сошел с ума. Я спросил его о царском дворе. Не беспокойся, мой сын, ответил он мне.

– Но все равно это лучше, чем Калки, – заметила Беренис.

– Теперь ты вернешься в Калки?

– А что еще остается? – посетовала Беренис. – Простая и горькая правда, брат, состоит в том, что я беременна. И этот ребенок – плод жирного мужлана, который сидит в палатке неподалеку от города. Куда еще мне идти? Когда-то мне казалось, что власть и слава решат все вопросы. Но римляне отобрали нашу власть и славу, а война между Тиберием и Калки не будет даже забавной, и уж совсем не желательной. Я возвращаюсь в Калки, брат.

Беренис послала за своим мужем. Вместо Ирода пришел его гонец с письмом, в котором говорилось:

«Моя верная и преданная жена, я здесь в моей палатке буду ждать тебя с радостью и нетерпением. Если тебя не будет здесь в течение суток, в Калки отправится гонец с приказом всей моей армии прибыть сюда. Армия Калки не очень большая, но, я считаю, достаточная, чтобы справиться с Тиберием. А поскольку большинство моих воинов не любят евреев, они, без сомнения, получат удовольствие излить свою ненависть на улицы, дома и жителей Тиберия. Все это вызовет сожаление у нас, ибо мы, как евреи, не хотим кровопролития для своего народа. Но это чувство вряд ли посетит моих хороших друзей и союзников римлян. Вибий Марк был добр настолько, что пересказал мне содержание своей беседы с тобой и намекнул, что, если я буду вынужден предпринять справедливый штурм Тиберия в защиту моих прав и чести, он будет рад предоставить мне достаточно осадных машин для разрушения ваших стен.

Итак, моя хорошая жена, учитывая твою репутацию здравомыслящей и логичной женщины, жду тебя в своей палатке. И скоро».

Беренис показала письмо Агриппе, которого стало трясти от возмущения, пока он его читал.

– Мерзавец! – воскликнул брат. – Вшивый, тухлый, опустившийся мерзавец! Придет день, и я выпущу из него кишки! Клянусь святым именем Бога! Я распорю ему жирное брюхо и, пока он будет еще жив, собственными руками выгребу все его потроха…

– Успокойся, брат, успокойся, – стала упрашивать его Беренис. – Он всего лишь демонстрирует характер семени Ирода…

– Что ты будешь делать?

– Разве у меня есть выбор? Пойду к нему, разумеется.

– Предположим, мы поддадимся на шантаж. Осмелится ли он осадить Тиберий?

– Осмелится. И проконсул посодействует ему.

– И никто не придет нам на помощь?

– Кто? Кто, брат? Все вокруг скажут: пусть псы Ирода грызут друг друга. И будут правы. В любом случае прошли времена, когда народы воевали друг с другом из-за каприза женщины, покинувшей мужа. Мы не в Трое, а мой обжора муж не Агамемнон. А евреи не воюют, пока не попраны их гордость или вера. Нет, Агриппа. Я пойду.

С этими словами Беренис позвала Габо и приказала ей упаковать три огромных сундука с ее гардеробом. Спустя несколько часов она была готова. Тиберий не большой город, и весть о том, что Беренис возвращается к жирному Ироду Калки, достигла всех его уголков. Было уже известно, что император Клавдий расчленил великое иудейское царство и создал несколько мелких римских провинций. Новый прокуратор уже был на пути в Иудею на юге, а что касается Агриппы Бенагриппы, их семнадцатилетнего монарха, то он стал царем Тиберия и ничем больше. Поэтому, когда она вышла из дворца, сопровождаемая Габо, десятком вооруженных воинов, назначенных братом сопровождать ее, а также рабов, несущих ее огромные сундуки с одеждой, улицы уже заполнили толпы мужчин, женщин и детей. Ведь нет более радостной картины, чем видеть падшее величие. Кто-то молчал из сдержанного уважения к дочери умершего Агриппы, зато другие не могли избежать соблазна гиканьем, свистом и плевками продемонстрировать свое презрение. Как крикнула одна старуха:

– Потаскуха, иди к своему мужу, нечего жить с братом!

Если бы в толпе смогли придумать более страшное обвинение, она бы и его услышала. И некоторые так и поступили, считая отцеубийство страшнее греха кровосмесительства. Но были и те, кто молча смотрел, как она проходит мимо (Беренис не несли на носилках, и она не прятала лицо) и говорил себе: «Никогда раньше женщина такой красоты и достоинства не ступала на землю древнего Израиля».

Ирод, ее муж, ждал в палатке. Он стоял, обернутый с головы до ног в белые одежды с золотым шитьем с мрачным выражением на лице и не проронил ни слова, когда она предстала перед ним. Ирод отрепетировал свой ответ сотни раз и знал, что, если она подаст единственный, самый простой знак раскаяния, его злость сразу пройдет. Но знака не последовало. Она взглянула на него молча и спокойно, ее зеленые глаза остановились на его лице, на губах еле заметно читалось презрение, достаточное, чтобы взорвать его с таким трудом удерживаемый гнев.

Его удар пришелся ей по голове. Сначала Ирод испугался, что убил ее. Потом он увидел, как Беренис зашевелилась.

Голову разрывала боль, рассудок помутился, из носа шла кровь. Беренис с трудом поднялась на ноги, ее шатало некоторое время, затем она отступила на шаг от мужа, когда он подал ей руку.

– Ты нанес свой удар, Ирод, – с усилием произнесла Беренис.

Теперь трясло его, и он начал просить прощения.

– Замолчи, – прошептала она.

Сила ее личности, ее лицо и вид платья, заливаемого кровью, – все говорило о ее презрении. Он отошел от жены, протянув руки, чтобы прикоснуться к ней или помочь, но храбрости не хватило, и он так и стоял в своей нелепой позе. Беренис прошептала:

– Если ты ударишь меня снова, то когда-нибудь я убью тебя, Ирод. Ты понял?

В ее зеленые глаза страшно было взглянуть.

– Ты понял меня? – повторила Беренис.

Он кивнул.

– Я пойду в мою палатку, – предупредила она, – и никто не должен меня беспокоить сегодня.

Она победила. Как ей это удалось, Ирод не знал. У него были солдаты, поддержка Рима, власть и кулаки, но последнее слово оставалось за Беренис. А у нее не было ничего.

Часть вторая

В 44-м году нашей эры, через четыре года после того, как Беренис вышла из ворот Тиберия и вошла в палатку своего мужа Ирода Калки, она написала длинное письмо своему брату Аргиппе и отправила его с посыльным.

«Привет и уважение тебе, мой брат Агриппа, – писала она, – тетрарх Галилеи и царь Тиберия. Кланяюсь тебе и желаю доброго здоровья и мира. Шлю тебе это письмо, так как здесь мне не к кому обратиться. Пишу, а на сердце пустота.

Сегодня утром, как раз перед рассветом, мой сын Хирсан умер. Ему еще не исполнилось четырех лет, и он был моим первенцем. Прошло семь недель со дня кончины его отца Ирода и одиннадцать недель с того дня, как я потеряла другого своего сына – Беренициана, не достигшего и трех лет. Жила ли на свете мать, потерявшая так много за такой короткий срок, как я? Мне еще нет и двадцати одного года, а все мои кровные потомки погибли.

Прошлую ночь он спал в моей постели. Думаю, меня разбудил жар от его несчастного, пораженного лихорадкой тельца. Когда я проснулась, было еще темно. Я отодвинула шторы и увидела серый сумрак рассвета. Я потянулась потрогать моего сына, и моей первой реакцией была радость – лихорадка отступила, его кожа остывает под моими пальцами. Но надежда теплилась лишь минуту. Потом страх охватил меня. Я тронула его, но сын даже не пошевелился. Подняла его веко, и оно не закрылось. О! Есть ли на свете более несчастная женщина, чем я?

Я закричала от ужаса и боли, и тут же проклятые слуги, окружающие меня, вбежали в спальню. Служанки, горничные, Габо разумеется, сенешали, которые слоняются по всему дворцу и даже спят, прижав ухо к двери, и конечно же врачи. Порази их Божий гнев, эту тухлую, лживую и невежественную свору! Но они самодовольны даже в большей степени, чем жрецы. А этот Аврам Бенрубин протиснулся к постели, чтобы ощупать и осмотреть моего сына, мир ему, моему бедному увядшему созданию, и заявил своим елейным голосом:

«Духи овладели им и поглотили его, поэтому душа покинула тело, о моя госпожа».

«Ты поглотил его с твоим невежеством! – прокричала я. Мой темперамент ты знаешь. – Ты несешь смерть своими прикосновениями, вшивый, залгавшийся лекаришка, не имеющий и понятия о врачевании!»