Ошарашенные таким отпором со стороны пятнадцатилетней девицы, сенешали отступили. Однако не очень-то смутились и стали старательно записывать все ее поступки в ходе путешествия, которые, по их мнению, могли быть интересны алабарху. Им пришлось записывать почти все, что она делала. Беренис была молода и не оставила без внимания красивых молодых людей в латах, среди которых оказались самые красивые молодые евреи Александрии. Вскоре они стали ее самыми преданными слугами, обожателями, поклонниками и защитниками, и на время она забыла о своей антипатии к противоположному полу. Таким образом, путешествие в Египет оказалось для нее более приятным, чем Беренис могла предположить раньше.

Однако в Египте ее не ожидало ничего хорошего, и помолвка с женихом Беренис отнюдь не обрадовала. Беренис приготовилась отвергать все и вся, что ей предстояло увидеть в Египте, но к тому моменту, когда они подъехали к дворцу алабарха, ее высокомерие поколебалось при виде широких улиц, величественных общественных строений и великолепных скульптур Александрии. Как и все греческие города, она поражала разнообразием зданий, переливалась синевой, зеленью, желтизной и кипучей краснотой красок, которыми был покрыт каждый сантиметр каменной и кирпичной кладки. Бульвары Александрии впитали в себя половину населения мира. Здесь можно было встретить римлян, греков, черных нубийцев, арабов в капюшонах, евреев, сирийцев, галлов, ливийцев и парфенян. Город казался таким огромным, оживленным и шумным, что в сравнении с ним ее родной Тиберий представлялся захолустной деревней на берегу всеми забытого высокогорного озера.

Огромный дом алабарха оказался именно таким, каким она его себе и представляла, но в нем царила могильная атмосфера, а встречавший ее мужчина был погружен в траур.

Когда Беренис наконец встретилась с алабархом, она предстала перед ним относительно спокойной. Одетая в шелка, украшенная бриллиантами, с волосами, забранными в сетку из бесценных жемчужин, увенчанная тонкой диадемой с вставшим на задние лапы львом над единственным рубином, обутая в золотые сандалии, Беренис была восхитительна. Золотой лев иудеев свидетельствовал о ее хасмонском происхождении. Будь то Александрия или Рим, все равно в целом мире не найти такого древнего рода, как ее, такой благородной фамилии, которая уже царствовала, когда Рим был всего лишь деревней с глинобитными хижинами и плетеными шалашами. Возможно, алабарх думал именно об этом, глядя на нее, уже не ребенка, но девушку редкой, даже странной красоты.

Лисимах был прекрасно сложенным мужчиной, высоким, широкоплечим, стройным, с белой бородой и пронзительно голубыми глазами, такими же, как и его платье, подпоясанное в талии. Вся его фигура внушала превосходство в сочетании с исключительным умом – фигура деятеля и лидера и, так же как его брат Фило, мечтателя и философа. Когда сенешали обратились к нему со своими жалкими претензиями по поводу ее поведения в дороге, он прогнал их с криком:

– Меня не касается, что вы там подсмотрели! Подведите ко мне дитя!

И вот царевна Беренис уже стоит перед ним.

– Дитя мое. – Голос алабарха звучал хрипло, он с трудом держал себя в руках.

Беренис все еще ни о чем не догадывалась. Ей пока ничего не сказали. Но она чувствовала, что в Александрии произошла какая-то огромная трагедия. Лисимах продолжал:

– Ты даже красивее, чем я мог себе представить. Ах, как все могло бы быть хорошо.

Она уставилась на него в полном недоумении.

– Но, видишь ли, мой ребенок, мой сын, умер сегодня утром.

Беренис, не осознавая смысла его слов, недоуменно смотрела на алабарха.

– Мой сын Марк, твой жених, – он умер.

Кем же она стала теперь в сложившейся ситуации? Она не знала. Она спасена? Или боролась напрасно и ей опять предстоит борьба? И что от нее ждут? Должна ли она рыдать? Человек, которого прочили ей в мужья, мертв, и она никогда не видела его.

– Ты хочешь посмотреть на него? – мягко спросил алабарх.

«О чем он меня спрашивает? – думала Беренис. – Хочу ли я увидеть тело? С какой стати мне смотреть на труп? Я уже видела мертвых. Чем этот мертвец отличается от других?»

– Или ты боишься, дорогая?

«Боюсь? – подумала она. – Что тут страшного? Мертвец? Милый мой, у тебя странные представления о том, что значит быть царевной при дворе Ирода. Перед моими глазами убили не одного человека. Признаюсь, у меня нет никакого желания смотреть на вашего мертвеца. Ни малейшего».

Но вслух она ничего не сказала, только посмотрела в лицо убитого горем пожилого мужчины и кивнула.

– Иди за мной, дорогая Беренис, – сказал он.

Она последовала за ним через многочисленные комнаты, мимо толп народа, которые молча смотрели на нее, и вошла в освещенную свечами комнату, где на постели лежало распростертое тело, а рядом стояла коленопреклоненная женщина в черном. Она рыдала, прижав к щеке мертвую руку юноши. Две девушки лежали у изножья постели, тоже все в слезах. В комнате находились еще люди – жрецы, врачи и служанки, но они стояли на почтительном отдалении.

В своей жизни Беренис предстояло увидеть еще много страшных и холодящих кровь событий, но ничто не тронет ее так глубоко и горько, как вид матери юноши, прижимающей к своей щеке его мертвую руку. Она не знала, что с ней произошло, но в эту минуту ее переполнила непонятная и неизвестно откуда пришедшая печаль.

Алабарх подвел ее к ложу и приоткрыл лицо сына. Взору Беренис предстало белое, без кровинки, восковое личико мальчика, который должен был стать ее мужем. Лицо жениха, с которым она уже никогда не заговорит, к которому никогда не прикоснется и которого не поцелует.

Неожиданно для себя она заплакала. Жена алабарха встала с колен, подошла к Беренис и обняла ее.

– Не надо, не плачь над ним, – прошептала она.

Но Беренис плакала над своей судьбой…

Через несколько месяцев в Тиберии Беренис пришлось все пересказывать своему отцу, который больше думал о другом: потребует ли Александр вернуть деньги? Расспрашивая Беренис, он пытался разузнать о настроении и намерениях алабарха.

– Он любил своего сына, – ответила дочь печально. – Что я могу сказать тебе о его намерениях?

– На черта мне знать о его чувствах к сыну! – проворчал Агриппа. – Что он думает о деньгах?

– Я не знаю. Меня его деньги не касаются, – ответила Беренис.

– Ах так! Тебя не касаются! Деньги, на которые можно купить царство, ее не касаются! А что тебя касается? Что заботило тебя все это время, что ты провела там?

– Ничего, – глухим голосом произнесла Беренис.

– Тогда почему ты задержалась?

– Я уже объяснила тебе. Потому что они меня попросили. Они полюбили меня и хотели, чтобы я побыла с ними.

– Полюбили тебя? Никогда раньше тебя не видели и полюбили? Ты это хочешь мне сказать?

– Да.

– Ты врешь!

– Агриппа, – взмолилась жена, – оставь ребенка в покое.

– Я сказал, что она врет! – бушевал царь, поворачиваясь к жене. – Ну разве не так? Ответь мне! Она когда-нибудь говорила правду, с тех пор как перестала быть ребенком?

– Оставь ее.

– Да? Провела в доме у алабарха три недели и даже не подумала спросить его о деньгах?

– И не подумала! – вдруг воскликнула Беренис. – Я не думала о деньгах! Я не говорю о деньгах, потому что я – хасмонская царевна!

– Ой! – закричал Агриппа. – И это ты говоришь мне, твоему царю, твоему отцу! Это я-то не знаю, что ты царевна! Так вот чему они тебя научили там, в Александрии?

Беренис молча смотрела на отца.

– А кровь Ирода? Ты ее продала алабарху?

– Я слила ее свиньям, – спокойно сказала Беренис.

И тут отец ударил ее. Ударил изо всех сил по лицу так, что она упала на пол и осталась лежать без движения некоторое время. Из носа пошла кровь. Потом она поднялась, повернулась спиной к родителям и покинула комнату. Беренис даже не попыталась остановить кровь и не проронила ни одной слезы.

– Не надо было этого делать, – сказала мужу Кипра.

– Знаешь, – произнес он задумчиво, гнев Агриппы прошел, – мне кажется, алабарх не потребует вернуть деньги. Должно быть, он воспылал похотью к Беренис. Теперь, когда она уже не девственница, от нее будет трудно избавиться.

– С чего это ты решил? – запротестовала жена.

– С чего решил? Не глупи. Я – мужчина. И алабарх мужчина. Он берет мою дочь к себе домой. Оставляет мне огромное состояние. И уж конечно, знает о бурных проявлениях молодости там, где ее ищут все старые развратники, – в женской промежности. Знаешь, моя дорогая, мне бы хотелось, чтобы алабарх попросил вернуть его деньги. И будь я проклят, если их не верну, но я научу уважать августейшее целомудрие. Но, боюсь, его уже не надо учить. Он и так знает, если хочешь покататься на молодой кобылке, покупай новое седло.

Алабарх не потребовал денег, и Агриппа все больше приходил к убеждению, что его выводы оказались правильными. Из-за этих денег Агриппа был вынужден сдерживать свой гнев, хотя по-прежнему видел в Беренис надоевшую и требующую решения проблему, что все более и более становилось для нее очевидным. Несмотря на внушительные размеры дворца, ничто не могло оставаться в нем тайной от его обитателей. Стоило ей увидеть отца, как она наталкивалась на отстраненный, блуждающий взгляд Агриппы. В те дни ее брат сказал:

– Послушай, Беренис, я уверен, что он замышляет предаться разврату с тобой.

– Поскольку он твой отец, – ответила Беренис, – то, что бы он ни замышлял в отношении меня, меня это не удивит.

Она лукавила. Отец уже перешел в стадию святости, да и годы брали свое, в его взгляде не было и искры вожделения. Любовь к деньгам вытеснила из личности Агриппы всех женщин. Последние не только мало интересовали его в физическом смысле как стареющего мужчину, но еще в меньшей степени видел он от них пользу для населения страны. Даже святой может отличаться скупостью, следуя заветам царя Соломона быть рачительным, как муравей. Но неразборчивость несовместима с добродетелью.

Однажды у двери комнаты родителей Беренис подслушала их разговор.

Отец жаловался:

– Нет, я не могу полагаться на случай. Выдам ее замуж, а потом окажется, что она не девственница? И ее потом вернут мне с презрением. Весь мир узнает, что она потаскуха?

– Сначала докажи, что это так, – протестовала Кипра.

– Что доказывать? У меня разве глаз нет? Я что, дурак?

Его голос начал дрожать от возмущения, и Кипра сказала примирительно:

– Я же не сказала, что ты дурак, Агриппа. Я знаю, как блестяще ты решаешь все проблемы. Должна признать: ты самый мудрый мужчина из всех, кого я знаю. Но я вижу, что тебя заботит, не потеряла ли Беренис девственности. Почему не позвать врача для осмотра…

– Чтобы через неделю об этом узнал весь Тиберий, а через месяц – и Израиль? Ты встречала когда-нибудь врача, способного держать язык за зубами? Они еще худшие сплетники, чем женщины.

– Что же ты собираешься делать?

– Предоставь это мне. Я придумаю что-нибудь.

И придумал. Отец пригласил ее в свой огромный официальный кабинет и приказал всем оставить их одних. В кабинете негде было сесть, только на помосте стояло полированное кресло – царский трон. На нем сидел он, одетый в простую белую холщовую, расшитую золотыми нитями рубашку, на голове – золотая ермолка, украшенная шелком и золотом, а не корона. В последнее время он предпочитал ее короне. Это импонировало уличным певцам, которые прославляли его за то, что он носит ермолку, как любой еврей. В годы своего благочестия Агриппа все еще позволял себе золотые украшения в качестве символов самодержавия, но носил только белое на все случаи жизни. В этой ситуации, как нарочно, Беренис надела сорочку цвета лаванды и яркую оранжевую накидку. С легкой вызывающей улыбкой она предстала перед отцом.

– Зачем ты так вырядилась? – спросил он. – Бросаешь мне вызов?

– Воздаю тебе почести, – мягко возразила Беренис.

– Нарядившись уличной девкой?

– Разве уличные девки так одеваются? – вздохнула Беренис. – Тогда они очень богаты. Это самое дорогое из моих платьев.

– Видеть тебя нет сил! – закричал Агриппа. – Ты как сопля в носу!

Отец, как обычно, входил в раж. Беренис было неинтересно. Страшно, скучно, но неинтересно, и она спросила, ради чего он ее пригласил.

– Неужели из-за платья? – добавила она, оглядывая огромный пустой кабинет. – Зачем же ты тогда выпроводил всех?

– Не хочу делиться своим позором с посторонними.

Беренис зевнула. Отец возмущенно закричал:

– Чтоб тебя Бог покарал! Она еще зевает! Смеется! Поет! Я умываю руки! Все! С меня довольно.

Пусть кто-нибудь другой терпит позор. Я тебя сосватал.

Он широко расставил руки в стороны, что означало подтверждение высказанного им в твердой форме решения.

Беренис в упор посмотрела на него. Сердце как будто сразу налилось свинцом. Ничего подобного она не ожидала. Тут она испугалась и прошептала:

– Кто? Кто же мой муж?

– Мой брат, – ответил Агриппа. – Мой брат Ирод, царь Калки.

Наступила тишина. Никакой реакции со стороны Беренис. Она пыталась уловить смысл сказанных отцом слов. Потом произнесла:

– Это неудачная шутка. Но я ее заслужила. Я знаю, что заслужила. Прости меня, отец, мой царь, мой господин, прости. Я прошу у тебя прощения, признаю свою вину. Прости меня. – Она сделала шаг к Агриппе. – Так это шутка? Можно смеяться?

– Если хочешь, смейся, – согласился Агриппа.

– А ты не…

– Я все сказал. Ты выйдешь замуж за моего брата Ирода. Или ты заслуживаешь лучшего спутника жизни? Он вдовец, солидный и взрослый человек, царь Калки. Он будет обращаться с тобой строго, но справедливо…

– Старик, – прошептала Беренис.

– Старик? Дочка, ты меня обижаешь. Он на год моложе меня. Разве я старик? Вряд ли. В любом случае он будет твоим мужем, а ты его женой…

Никогда раньше она не просила, не унижалась, не признавала свою вину, но сейчас взмолилась:

– Мне же всего пятнадцать!

– Ничего, ты уже достаточно взрослая, чтобы плясать и играть на музыкальных инструментах, – отрезал Агриппа.

Сегодня, в день, когда Агриппа должен был умереть, ровно через год с тех пор, как они вдвоем встретились в том же самом кабинете, через год с тех пор, как он с улыбкой заронил камень в нежную и трепетную душу пятнадцатилетней девочки, еще не познавшей мужчины и прикрывавшей свой страх к мужчинам детской амбициозностью и похвальбой, через год после всего этого та же девушка хладнокровно сыграла на его тщеславии и использовала его. Так же хладнокровно, как она теперь вообще делала все. Брат радовался за нее, когда они отправились погулять в сад после завтрака. Он был абсолютно счастлив, в чем сразу признался:

– Как же ты его ненавидишь! Мне такое и не снилось, однако…

– Разве? – оборвала она. – Предположим, ты мог убить его…

– Как такое можно предположить?

– Нет, ты меня неправильно понял, брат. Мы же нормальные люди, разве не так? Я хочу сказать, где-то внутри каждого из нас есть какой-то зачаток человеческой порядочности…

– Где? – ухмыльнулся Агриппа.

– Я же не говорю: убить его в буквальном смысле слова. Но, предположим, ты можешь вмешаться, чтобы предотвратить его гибель?

– Не знаю, – медленно и задумчиво произнес брат.

– Вот! А говоришь, у тебя нет к нему ненависти.

– Но не в такой степени, как у тебя, – запротестовал Агриппа. – За что мне его ненавидеть? Быть сыном или дочерью – большая разница. Пусть он никогда не проявлял ко мне любви, но никогда и не выходил из себя до такой степени, чтобы жестоко со мной обращаться.

– Но он же к тебе равнодушен.

– Возможно. – Агриппа пожал плечами. – Возможно, ты и права. И мне нравится, как ты с ним обращаешься.

– Ах, я дорого заплатила за то, чтобы это было правдой.

Они остановились, и Агриппа повернулся к сестре:

– Зачем ты приехала сюда, Беренис?

– Чтобы быть подальше от Ирода, – прямо ответила она. – Он стал бояться меня. Я поощряю его страх и добилась в этом успеха. Я становлюсь самостоятельной, и чем дальше, тем больше…

– Знаешь, я и раньше собирался сказать тебе, Беренис. Причем честно. Несмотря на все твои высказывания о своем хасмонском происхождении, в тебе гораздо больше от великого прадеда Ирода, чем ты готова признать.

– Как ты смеешь! – воскликнула она гневно. – Как смеешь!

– Я хотел…

– Никогда больше не говори мне этого. Никогда!

– Хорошо, не буду, – примирительно согласился Агриппа. – Сменим тему. Ты пойдешь на это глупое представление?

– Да.

– Почему?

– Хочу посмотреть твоих греков. Увидеть, что в них такого эротичного.

– Да нет! Честно, почему?

Беренис пожала плечами.

– Будет жарко, – сказал брат. – Пьеса скучная – три часа действа, сочиненного дорогим другом отца, его благодетелем и защитником императором Клавдием. Или безымянным умным греком. Все равно, мне сказали, что это полнейшая скука.

Мелодрама была бы не лучше. А это – комедия, избитые шутки, произносимые неуклюжими остряками. Спаси нас Бог. Почему бы нам вместо этого не пойти купаться?

– Я обещала Габо взять ее с собой, – вздохнула Беренис.

– Габо?

– Этот зверек никогда не был в театре. Она надоедала до тех пор, пока я не согласилась ее взять.

– Только поэтому?

Беренис опять пожала плечами.

– Знаешь, – продолжал брат, – когда-нибудь эта длинноволосая гадина погубит тебя. Беньямины все до одного убийцы. Я бы не подпустил к себе ни одного из них. Ни за что. Наступит день, когда ей придет в голову перерезать тебе горло.

– И правильно сделает, – кивнула Беренис. – У меня и самой часто появляется такая мысль, просто не хватает духу воплотить ее.

Кипра, мать Беренис, умирала медленно. Весь этот день и многие последующие она все еще будет умирать. Ее кожа стала совсем белой, как простыня, лицо выражало крайнее разочарование, которое появлялось у каждого члена семьи Ирода, когда они видели перед собой смерть. Она была двоюродной сестрой своего мужа Агриппы и, как и он, приходилась внучкой Ироду. Когда-то Кипра была статной и энергичной женщиной, Беренис это помнила, но сейчас, на смертном одре, слабая и раздражительная, она задавала вопросы дочери, стоявшей рядом:

– Почему он не навещает меня? Вчера за весь день ни разу не зашел.

– Государственные дела, – сказала Беренис. – В конце концов, не шутка – быть царем таких огромных владений. – Ей было противно лгать, так как у нее это плохо получалось. Когда ей приходилось говорить неправду, выразительный голос Беренис утрачивал свои краски. Те, кто знал ее, догадывались об этом сразу. – Он постоянно занят то тут, то там…

– Беренис, прекрати! – оборвала ее мать.

– Ладно. Но что тебе еще сказать?

– Не знаю. Я умираю. А его не волнует то, что я умираю. Мне так одиноко и страшно…

В том юном возрасте, в котором пребывала Беренис, она могла только подумать: «Мы все умрем, а кого это волнует? Кого вообще это может волновать?»

– Что ты будешь делать, когда я покину вас? – Кипра заплакала. – Что будет с моими детьми?

– Мы уже не дети, мама, – возразила Беренис.

– Я знаю его и смягчаю его приступы гнева. Он переживает из-за них. Бывает, что входит в раж и шумит, но это ничего не значит, потому что в душе он святой. Народ знает это. Люди чтят его. Разве не так?

– Да, чтят, – согласилась Беренис.

– Приведи его ко мне, пожалуйста. – Кипра принялась умолять дочь, слезы потекли по ее восковым щекам. – Приведи его ко мне, Беренис. Он просто забыл. Выскочило из головы. Но напомни ему, и он придет ко мне.

Агриппа объявил этот день праздничным. На улицах раздавали хлеб и вино. В Кесарии в 44-м году новой эры только около четверти населения составляли евреи. Они сочли ниже своего достоинства принять милостыню от Агриппы, заперли двери своих домов, закрыли ставнями окна и отвернулись от царя евреев, который посвящал этот день языческим обрядам и языческому императору, почитаемому наравне с Богом.