НИИ наш был в Сибири. Морозы жуть! А нам для всяких экспериментальных целей и соблюдения особой чистоты полагался спирт. Ректификат! Не поганая вонючая гидрашка, а настоящий! И было её… Короче, в нашей комнате кувшин трехлитровый всегда полный был. А в углу канистра алюминиевая десятилитровая. Тоже полная! Всегда! На мороз – отхлебнул. С мороза – отхлебнул. Просто так, взгрустнулось, тоже отхлебнул. В общем, месяца через три стал я замечать, что рука сама собой к кружке тянется, а ноги сразу к столу, где этот самый кувшин стоит.

Э, думаю, да так спиться запросто можно. И пресек. Вовремя! А некоторые ребята, умнейшие, спились. За два года! Напрочь! Безвозвратно.

А я остановился. Сумел! Защитил кандидатскую, про докторскую стал подумывать, материалу набирать, экспериментов кучу понаделал. Работай – не хочу! Всё под интерес! Азарт! Да ладно, чего я воздух зря сотрясаю, тебе не понять. Теперь все за деньги. Вместо зеленых глаз у вас, недоумков нынешних, зеленые баксы.

Ну, короче, потом началось то, что началось. Любимая родина-мать распочковалась на пятнадцать республик свободных, незалежных, независимых, а знал бы родные речи остальных свободных братских народов, еще тринадцать раз повторил, на каких. Оборонка загибалась, космос… Космос, он как понятие философское, был вечно, но заказов на научные и конструкторские работы не делал…

А незадолго до обвала пригласили меня в этот городишко в филиал закрытого НИИ. Завлабом. Обрадовался! Перебрался. Квартиру успел получить. Работу развернул. Ну, думаю, сбываются мечты идиота. Но старого мудрого директора института, который меня пригласил, вскоре перевели в Москву. И появился новый. Бывший чиновник из министерства. Так сказать, дитя науки перезрелый. И поехало! И началось.

По большей части у нас всегда и всё делается не благодаря, а вопреки. Начальство из таких, каким был этот, новый, получается трусоватым. Чего делать сам-то не знает и пытается предугадать мысли вышестоящих, его сюда поставивших, дабы претворял и блюл их интерес. Нужные, полезные для дела решения принимать, извините, трусил. Да и не понимал, какие решения были нужны в то перестроечное время. Но по части воровства и плутовства быстро освоился и стал гением. Супер гением!

Ты, парень, не переживай, это не теперь и не с нашего НИИ началось. Это было всегда. Джордано Бруно кумекал, кумекал, умную вещь высказал – его в инквизицию! Это, говорят, чушь, а значит ересь! Отрекись! Пацан уперся, гордый шибко был. «Не отрекусь» ― говорит, ну его, как полено, в костер. Упертых не только у нас, их никогда и нигде не любят. Сильно умных тоже.

Вот, Галилей, тот поопытней был, знал, что против лома нет приема. Сказали, что не вертится земля. Не положено. Не вертится, так не вертится. Он и отрекся. По крайней мере, жив остался. Коперник, тот еще правильней поступил. Написал всё и в стол положил, после смерти прочитали, а он тю-тю, в костер не поместишь!

И сейчас ничего не изменилось. Только вместо костра другие приёмчики, не такие живодерские, а по сути … Ну да ладно, не в том суть.

Так что, парень, ты не очень-то на ученые звания, степени, награды заглядывайся. Они по большей части у чиновников от науки имеются. Чиновничкам чего себя не побаловать. Им сам бог велел быть при чинах и регалиях. А настоящим подвижникам по шапке или по балде. Сильно умные! Не вылазь! Ты погляди, у них во всех научных статьях куча авторов. Слово придумали для этого специальное – соавторы. Это они, что ли, каждый по строчке пишут, как Ильф и Петров? Нет, парень, пишет один, а остальные начальнички не пускают в печать, не подписывают сопроводительные бумажки или что подобное, пока их не припишут. Или ещё чего такое делают. Например, он, этот автор все материалы принесет, чтобы начальство сопроводительные бумаги подписало, – неделя проходит, две, он туда. «Как дела, – говорит, – когда отправите?». А ему: «Что отправите?».

– Как, что, статью в журнал!

– Какую такую статью? Не видели, не знаем. Должно быть затерялась.

И снова по кругу. Приемов много – суть одна. Стать мечтает начальник великим ученым! А как стать? Развить, придумать своими мозгами новое научное направление? На это мозгов нет и талантов тоже нету. Бог не дал! Остается напечатать множество статей. Получить множество патентов на изобретения. А как написать и получить, если, по сути дела, бездарь, тупица и сам не можешь. Ну, просто никак не можешь, хоть сдохни, нету на это ни мозгов, ни способностей. А должность есть! И власть, какая никакая, а тоже имеется. Вот и приписывают себя к работам умных, талантливых. Да еще впереди всех приписывают. Первым в статье. Как руководитель, генератор, так сказать, идей. Основатель нового научного направления!

Если, к примеру, у тебя на улице стащат кошелек, тот, кто украл это вор. Все знают. А тут эти воры от науки называются научными руководителями, хотя ничем не руководят, консультантами, хотя никого не консультируют. И получается, что вроде бы он подсказал идею или предложил сделать именно так, как сделано. И уже не вор, а соавтор. Спросишь, зачем им это? Как зачем, для престижа. Чтобы сказать еще большему начальству: «Я автор тысячи восемьсот статей и пятисот изобретений»! А это престиж. На нем стоит должность, авторитет у начальства, а значит и достаток, почет, деньги. А начальство-то, по сути тоже проходимцы, но в другом, в способах достижения своих целей, верят или делают вид, что верят, вроде как вот какой умный гений у нас руководит этим институтом! Надо к нему прислушаться, глядишь, чего умного подскажет! Не, хлопцы, не подскажет. Он только и умеет, что себе чужие идеи присваивать, а по сути воровать! И воруют. Да еще как воруют. Денежки-то бюджетные и не малые. В этом деле эти самые лжеученые даже не доктора – Академики!

Но начальство большое на это смотрит сквозь пальцы. У них имеется своя выгода. Если прижмут за провалы и проколы, то можно на этих академиков свалить. Мол, нам великий ученый, доктор, академик консультации и рекомендации давал. Уже если он промахнулся, то другие и подавно провалили бы дело.

Я эту их липовую науку хорошо понял. Слава богу, теперь ушел из этого гадючника. Как говорится, более не причастен! Зато у нас ракеты летали, а теперь падают! Ну да ладно, чего-то я разболтался.

Так вот, когда это всё началось, а по сути всё лопнуло, ученые среднего пошиба, вроде меня, стали перебиваться кто чем. Иногда, по привычке по праздникам собирались вместе, вспоминали, как делали настоящее нужное для страны дело, печалились, ругали нынешних научных деятелей-бездеятелей.

На таком вот празднике я и стал учителем.

А ты молодец! Сообразил, принес три литровых и сухариков. Молодец. А то бегай каждый раз за кружкой.

Так вот, через дно кружки был виден кусок неба в окне… Сверток закрывал бачок вместо разбитой крышки. Киришка – Кирилл… Собирались вместе по привычке по праздникам. На таком празднике и предложили мне стать учителем.

Предложение это показалось сначала нелепым. Потом забавным. А сделано оно было по пьянке в знакомой компании, куда директор школы попал случайно. На предложения поучительствовать я согласился сразу. Тоже по пьянке и тут же про него забыл.

Но через день директор позвонил и возмутился, почему я не пришел к нему в школу и не написал заявление.

– Какое заявление?

– Как, какое, мы же договорились. Ты преподаешь у меня в школе с завтрашнего дня!

– Я?

– Через час жду! – Он повторил адрес школы, еще раз сказал, что через час ждет, и повесил трубку.

Ведомый вдруг появившимся инстинктом подчиненного я надел костюм с галстуком, почистил ботинки и поплелся в школу.

По дороге вспомнил, как мы в тот день оказались рядом за столом, познакомились, потом пили, как я спорил и доказал, что Тарковский о-го-го, а Вознесенский фуфло. При этом сказал «пардон». Вспомнил, как прочитал единственно знаемое стихотворение классика, потом свое, написанное в институтской юности и вдруг всплывшее на волне принятой смеси шампанского и водки. После каждой рюмки я говорил прилипшие «пардон» или «о кей».

Директор утвердился, что рядом с ним полиглот, знаток словесности и гений. Спросил, где сейчас работаю. Я сказал, что неделю назад сокращен по причине того, что НИИ лопнул. Он воспринял это как дар божий и тут же пригласил к себе в школу сеять разумное и прочее. Я согласился, но объяснил, что не биолог, в сельском хозяйстве хотя когда-то работал, но по электрической и механической части и сеять вряд ли получится. Директор сказанное воспринял как юмор, показал на меня пальцем, сказал: «Жванецкий!» и мы, как оказалось, договорились.

Школа была в десяти минутах от дома, но я успел придумать убедительные слова, почему не смогу преподавать, а вот имя-отчество потенциального работодателя не вспомнил.

Кабинет директора был на втором этаже. На двери, слава богу, висела табличка.

– Петр Николаевич, я вас приветствую, – начал я.

Потом мы пожали друг другу руки, поговорили ни о чем, и я произнес выученные по дороге аргументы против учительствования. Главным и решающим, как мне казалось, было то, что когда-то давным-давно я окончил совсем не тот институт, был спецом сначала по электрике, потом механике, потом триботехнике, потом экологии, а преподаванием в школе отродясь не занимался.

– Ну и что? – отмел этот довод директор. – Я вообще закончил строительный институт. Водоснабжение и канализация. И ничего, преподаю физику, а когда надо, и химию. А ты, кандидат наук, подавно справишься. А месяц назад русачка ушла в декрет, так на меня еще и русский с литературой свалились. Пойми, учителей нет. А эти пединститутские девицы вообще ничего не знают. Их старшекласнички просто посылают куда подальше. Слава богу, еще не насилуют во время уроков.

– А после, – заинтересовался я.

– Пиши заявление. Литература и русский твои.– Не продолжил интересную тему мой будущий начальник и протянул лист.

Я вздохнул, про себя обругал собственную мягкотелость и под диктовку написал. Нарочно с ошибками. Мол, прочтет и не подпишет.

Он начал читать, по привычке красными чернилами исправляя ошибки. Однако в конце поставил не очевидную двойку, а визу: «Зачислить в штат на должность преподавателя …». Тут его рука все же дрогнула, остановилась, он вздохнул, сказал, что пока буду преподавать только литературу, а с русским подождем. И закончил: «…на полторы ставки». Пожал мне руку, сказал «сработаемся», отвел к завучу и удалился.

Завучем был мощных размеров раздетый до пояса физрук. Гора мышц поднимала и опускала двухпудовые гири.

– Через месяц первенство области, хочу взять золото. – Объяснил он, продолжая отжимать тяжести. – Николаич сказал, ты будешь литературу выпускникам впаривать. В шкафу программа на верхней полке лежит, возьми. И конспекты Танюшкины тоже возьми, пригодятся. Она начинала в этом году с твоими полудуркам работать, но вовремя смылась.

– Директор говорил, в декрет ушла?

– Какой декрет! Хотя ещё чуть и могла бы туда. Силач гмыкнул и поставил гири на стол. Столешница прогнулась, закряхтела, была готова сломаться, но физрук опомнился и переставил груз на пол.

– Чего, юные сексуальные маньяки приставали?

Крепкий завуч размял плечи и продолжил:

– Иду я мимо её класса, вдруг выбегает вся в слезах, в меня уткнулась и рыдать. Я платок вынул, слезы девичьи вытер и спрашиваю, чего, мол, Танюша, кто обидел? А она носом хлюпает и рассказывает, выпускнички обступили, покажи, говорят, грудь. Ну, у нее бюст нормальный, размер наверно четвертый, а то и поболе. Она вроде в шутку переводит, а они наглеют, довели до слез, из класса не выпускают, еле выскользнула. Ну, я захожу, говорю, мол, может мою грудь кто хочет посмотреть, и нечаянно спинку стула железного сгибаю, а потом выпрямляю. Притихли подонки. Я самого наглого углядел, поднял за шиворот над партой, переместил к этому стулу и над ним отпустил. Он туда плюх и дрожит. Я со стулом поднял и согнул всю эту конструкцию вместе. Говнючка там и защемило. Я в уголок отодвинул и культурно объясняю подонкам, мол, кто расскажет, языки повыдергиваю вместе с кишками. Не одна сволочь не проболталась.

– А Татьяна?

– Танюшка все равно уволилась. Так что вот так.

– Ну, мне им показывать нечего, грудь у меня не очень, да и остальное.

– Не печалься, пособлю ежели чего, – утешил завуч, – ты программу-то возьми. Николаич меня хотел определить литературу им втюхивать, я поглядел, конспекты хорошие, но не по мне эти Евгении с Онегиными и деды Мазаи с зайцами. А тебе поможет.

Я порылся в шкафу, нашел и, окрыленный новой информацией, отправился домой готовиться к завтрашним урокам.

За ночь прочитал конспекты, программу и понял, что готовься не готовься, толку будет мало. Понадеялся на экспромт да на авось и лег спать.

Снилось как ору на школьников, как они сидят вместо парт на алюминиевых раскладушках и зевают, а я складываю их в эти самые раскладушки и рассказываю про Пьера Безухова и Андрея Болконского. Школьнички вопят, как грудные младенцы, руки и ноги у них зажаты раскладушками, и я впихиваю каждому по очереди одну и ту же соску. Местная врачиха осуждающе качает головой и говорит про дезинфекцию. Потом рванула на себе халат и стала кормить эту ревущую армаду хитрованов грудью не то десятого, не то двадцатого размера, к ней присоединился завуч-физрук с рельефным торсом. Я тоже рванул на себе пиджак, но под ним ничего стоящего не оказалось, ученички начали тыкать в меня пальцами и хохотать. Стало стыдно, и я проснулся.

Долго ворочался, соображал к чему бы все это. Потом вспомнил свою школу в далеком таежном поселке.

В шестом классе нам, наконец, на год позже, чем положено, стали преподавать английский. Появилась учительница. Сама ещё два года назад школьница. До того жила в соседнем леспромхозе, где бывший политический зэк выучил их класс языку. В этом году она поступила на заочный ин. яз. за что ее и приняли преподавать нам. К концу седьмого мы бойко считали до одиннадцати, наизусть произносили почти все буквы, здоровались и знали, что «табле» это стол.

После школы жизнь была несравнимо разнообразней. Мой дружок подобрал ключ от задней двери клуба. Каждый вечер мы пробирались в зал и глядели кино бесплатно. Ковбои были нашими героями. Поэтому, когда англичанка сказала, что ковбой это коровий мальчик, мы поняли: врет и ничего не смыслит в языке. Однако в словаре было то же. Коровий мальчик – пастух! В нашем поселке был пастух. Старик в телогрейке с кнутом. Во втором классе все наделали кнутов, стали щелкать не хуже, и его авторитет сгинул. В третьем классе пастухом быть никто уже не хотел. А теперь, в седьмом, после знакомства с ин. язом и ковбои перестали владеть юными умами. Но одновременно на англичанку, которая развенчала образ ковбоев, передалось некоторое презрение и нелюбовь. Её стали третировать и, частенько, несчастная девчушка из класса выходила в слезах. Так было, покуда она не придумала разучить и показать на Новый год на английском языке спектакль про Робина Гуда. С тех пор стала общей любимицей.

Так-то оно так, размышлял я, да только времена нынче не такие, Робином Гудом никого не удивишь, на него теперь не западут. А на что западут?

Что надо взять на вооружение, как манипулировать амбициями и гонором молодых наглецов я не придумал, но на подходе к классу услышал девичий визг и мат, издаваемый обоими полами тинейджеров.

Перед дверью остановился, перекрестился, вытащил припасенную на всякий случай гранату, выдернул чеку, приоткрыл дверь, закинул лимонку и снова закрыл дверь. Потом, как учили на занятиях по защите от чрезвычайных ситуаций, сосчитал: двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, на всякий случай двадцать пять. Почему-то не взорвалось, и я вошел в класс.

– Здравствуйте! – сказал, растянув физиономию в улыбке. Оглядел класс и продолжил в почти мертвой тишине. – Рад видеть вас живыми!

Затем нагнулся, поднял наглядное пособие, пожал плечами и как бы себе сказал:

– Почему-то не взорвалась? Странно. Вроде делал всё, как положено. Может бракованная? И объяснил: – Теперь не то качество. Вот раньше делали, так делали. Полшколы бы с первого раза улетело!

Класс молчал. Я поднял с пола дешевый «порнушистый» журнал, хмыкнул и резюмировал:

– Фуфло, дешевое фуфло, теперь такое глядят только лузеры.

Потом строго оглядел обитателей и громко произнес:

– Надеюсь, здесь таковых нет?

– Не-е-е-т. – робко произнес одинокий голос.

– Вот и ладненько, – кивнул я и продолжил, подкидывая красиво ограненную шестисотграммовую лимонку, – раз уж так сложилось и все пока еще живы поговорим об основах теории вероятности.

Поглядел еще раз на гранату, вставил чеку, вслух подумал: почему не сработала с первого раза? ― пожал плечами и со словами «надо повторить для чистоты эксперимента!» отправился за дверь запустить эту штуковину еще разок.

Класс молчал секунды три, потом тридцать тоненьких голосков проблеяло:

– А у нас сейчас должна быть литература.

– Литература? – вроде бы удивился я, потом согласно кивнул, спрятал гранату, оставшуюся еще со времен работы в секретном НИИ, в карман и в мгновение родил экспромт: ― Тогда пишем сочинение!

Повернулся к доске и вывел две темы:

1. Извращения в отношениях между мужчиной и женщиной в произведении «Крейцерова соната». В скобках добавил. (Детей прошу к этой теме не обращаться).

2. Колобок, положительный герой русской народной сказки. (Для остальных).

– Время пошло. В конце урока собираю тетради. – Хладнокровно, без интонаций в голосе произнес, зевнул и уселся на стул.

Что началось! Половина класса спрашивала у другой, что это за «Крейцерова соната». Ответа не было. Зашелестели учебники, зашуршали книжки, запищали кнопки на мобильниках.

– Ха-ха, пижоны, кукиш вам! – открыто лыбился я. – Про колобка слабо написать, гонор не позволит, а про «сонату» ни хрена не знаете!

Когда прозвенел звонок класс был в отчаянии, а тетради чистыми. Я поднялся, опять демонстративно зевнул и сказал:

– Кто не успел, разрешаю дописать дома и представить сочинение завтра перед первым уроком.

Вздох уважения, как немое спасительное «спасибо» прозвучал в классе. Я сказал до свидания и покинул класс.

– До свидания, Николай Николаич!!! – ответили опозоренные оболтусы.

На перемену никто не вышел, не до того было. Все искали книжку. Звонили родителям, приятелям. После уроков разошлись по библиотекам.

А я пошел к четвероклассникам рассказывать про Колобка. Про то, что он не круглый, а шарообразный. Что Земля наша тоже шар, только приплюснутый сверху и снизу. Про Солнце, Луну, планеты и прочее, о чем может любой взрослый рассказывать часами, не готовясь и не подглядывая в конспекты.

А потом пошло, поехало, закрутилось, завертелось. Четверти сменялись полугодиями. Полугодия годами. И стал я учителем. А лет через пять лучшим в городе учителем.

– Ершик будешь? Зря. А я грешным делом чуть-чуть. Пятьдесят граммов на кружку. А то чего-то настроя нету. Ну, за всех нас!

Так вот, возникла у Хозяин с Колянычем идея выучить Кирилла на экономиста или юриста. Малолетка предлагал выучить его на компьютерщика, но эта идея была отвергнута, как менее практичная. К тому же, как сказал Ашот: «Ты, Малолетка, всему компьютерному его и так выучил получше, чем в университете, а чему не доучил, потом подскажешь. Приходил тут один наниматься на работу после университета. Так он хуже Киришки в компьютере и программах разбирается. Нам такая учеба ни к чему».

Но Киришку то нашего надо было сперва по настоящему узаконить. Узаконить пребывание его на этой земле. До того хватало липовой копии. Жил себе пацан и жил. А тут нужен аттестат, а значит настоящие метрики, в смысле свидетельство о рождении. А где взять? Нужны связи!

– Ну, будь! Еще по маленькой? Ну, как хочешь, а я … Опять ты меня сбил с мысли. Нет, вспомнил. Я стал учителем… Потом пошло, поехало, закрутилось, завертелось.

Четверти сменялись полугодиями. Полугодия годами и лет через пять я стал лучшим в городе учителем. Ну, может не самым лучшим, но одним из. Уважения стало море. Я и не ожидал, но так оно и есть!

Постепенно обзавелся новыми знакомствами и связями. За частую весьма влиятельными.

– Не веришь? Откуда у обыкновенного учителя серьезные связи? Твое дело, не верь. Жизни ты, дружище не знаешь. Объясняю для особо непонятливых и тупых.