© Ошеров С., примечания, словарь. Наследники, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Античность ничего определённого не знала о жизни и личности Гомера. В древних преданиях, распространение которых мы можем проследить вплоть до шестого века до нашей эры, не содержится ничего сколько-нибудь правдоподобного о нём, за исключением лишь того, что он был ионийцем.

Мы можем сказать с большей или меньшей достоверностью, что Гомер – легендарный древнегреческий поэт и сказитель. Считается, что он был аэдом, предположительно жил в VIII–VII веках до н. э. Он автор древнейших из сохранившихся памятников греческой культуры – «Илиады» и «Одиссеи».

Сюжеты обеих поэм обращены к сказаниям о походе греков на Трою (Илион), которые были распространены в греческом народе ещё до сложения гомеровского эпоса. Троя действительно существовала и располагалась около моря, выгодно пересекая торговые пути у входа в Дарданеллы, что делало эту территорию желанной для завоевателей. По выводам из собранных исторических данных, город в итоге был уничтожен поджогом. Эпический (или Троянский) цикл – это цикл поэм, описывающих события Троянской войны. Полностью (насколько мы можем судить) сохранились лишь «Илиада» и «Одиссея»: содержание остальных поэм нам известно из пересказов позднеантичных и византийских авторов и некоторого количества отдельных сохранившихся строк.

Вокруг фигуры Гомера возникали споры, в частности был ли он подлинным автором текстов, в связи с чем появился так называемый «гомеровский вопрос». Вместе с этим интерес вызывало и происхождение обоих текстов: до нас дошла позднейшая редакция, которая могла быть написана несколькими авторами и потом скомпонована в единый текст. В таком случае оба эпоса будут представлять собой огромный палимпсест. Но теория коллективного авторства была опровергнута в пользу «устной теории».

В 1930-е годы Милман Пэрри и его ученик Альберт Лорд разработали теорию формульных песен. Они предположили, что стихосложение в бесписьменном обществе должно происходить совсем не так и использовать не те механизмы, которые естественны для представителя письменной культуры. Тождественность текста в бесписьменной культуре – не то же самое, что для нас. Если рапсод изменил какие-то слова на синонимы, порядок слов – для него это остаётся всё тем же текстом, так как он построен по одной форме, одними слагаемыми и говорит о том же. По теории Пэрри – Лорда, употребление формул облегчает процесс сочинения песни и упрощает её восприятие. Теория была сформулирована в результате исследования южнославянского эпоса, в двух экспедициях на Балканах (в Боснию) между 1933 и 1935 годами, с целью изучения устной традиции в отдалённых поселениях с ещё не распространившейся письменностью.

Экспедиция доказала, что, судя по системе формул, сходной в южнославянских и древнегреческих поэмах, а также по некоторым другим признакам, «Илиада» и «Одиссея» – устный импровизационный эпос. Хороший балканский сказитель мог при благоприятных условиях исполнить очень длинное произведение, значит, и Гомер тоже мог. Сохраниться такая поэма может, только если её записать под диктовку, потому что в обычных условиях «Илиада» сократилась бы до обычного небольшого размера, утратив свои уникальные особенности. Формула – это не просто повтор, ведь повторяющиеся словосочетания нередки и в литературных имитациях фольклора, формулы занимают своё определённое метрическое место в строке. Даже уникальное словосочетание может оказаться частью системы формул: сказитель не запоминает текст, а каждый раз создаёт его заново, тексты одной и той же песни могут сильно отличаться даже у одного и того же автора, но для слушателей это будет та же, одинаковая песня.

Гомер был поэтом-импровизатором, частью многовековой эпической традиции. Он жил во времена, когда уже появилась древнегреческая письменность, но сам, наиболее вероятно, был неграмотен. У поэм есть автор (или несколько), но этот тип авторства отличается от привычного нам в письменную эпоху. Поэмы были записаны под диктовку практически в том виде, в котором дошли до наших дней. Поскольку нельзя представить себе особого случая, который бы легко позволил исполнить «Илиаду» целиком, приходится признать одно из двух: либо поэма никогда не предназначалась для прослушивания полностью, что маловероятно; либо она считалась настолько грандиозным произведением, что люди готовы были терпеть неудобства и некоторые перерывы, чтобы слушать её в течение двух, трёх или четырёх дней. Гомер, должно быть, обладал необычайной славой, чтобы иметь возможность читать свой эпос слушателям, несмотря на его неестественный размер; но такая необычайная слава для подобного гения – лишь то, чего и следовало ожидать.

Многие изучающие литературу, даже те, кто не читает по-гречески, знают, что гомеровские эпосы очень повторяются; они знают, например, что Агамемнон – царь царей (владыка мужей) и что Ахиллес – быстроногий (πόδας ὠκὺς Ἀχιλλεύς, тридцать один раз). Подобные повторы – существительное с определениями – распространены и важны, но они составляют лишь часть картины. Внимательное изучение поэм открывает множество повторов разного рода. Если какое-то отдельное слово повторяется, оно может всегда или почти всегда находиться в одном и том же месте строки; имена многих персонажей или названия обычных предметов постоянно употребляются в связке с определёнными прилагательными или модифицирующими выражениями; целые строки повторяются; многие отрывки в несколько строк (например, сообщения) могут повторяться слово в слово; а часто возникающие ситуации, такие как облачение в доспехи или совершение жертвоприношения, описываются снова и снова очень сходным языком.

Язык поэм представляет собой искусственное соединение слов, конструкций и диалектных форм из разных регионов и разных этапов развития греческого языка – от позднего бронзового века примерно до 700 года до н. э. Описание обычаев и верований обнаруживает поразительное сходство со смешанной природой языка. Культурная картина в целом является искусственной. Реальные люди никогда не сражались именно так, как это представлено в «Илиаде», а их обычаи, связанные с погребением умерших, хотя и были сложными и, несомненно, несколько менялись от региона к региону и от эпохи к эпохе, вряд ли имели те самые противоречия, которые встречаются в «Илиаде» и «Одиссее». Большинство этих противоречий возникают из-за слияния разных поэтических версий, созданных в разные периоды. Ведь подобно тому, как язык «Илиады» предстаёт продуктом многих поколений устной поэзии, в котором то тут, то там сохраняются архаичные черты, время от времени вводятся новые элементы из современных разговорных диалектов, а новые виды искусственного произношения сначала допускаются, а затем становятся общепринятыми в интересах метрической гибкости, так и материальный и общественный фон постепенно складывается в единое целое.

То, что «Илиада» является поэзией, может показаться не требующим особых комментариев. Эта мысль может вызывать у современного читателя самые разные чувства – от восторга до, возможно, некоторой опаски, лёгкого неприятия при мысли об особых препятствиях, которые нужно преодолеть. В конце концов, это повествовательная поэма, а о большинстве повествований можно сказать, что они лучше удаются в прозе. Энтузиазм легче вызывает лирическая поэзия, ритмически менее строгая и лучше приспособленная для личного и эмоционального самовыражения, для которого поэзия может считаться привилегированным средством. В противовес этому можно сказать, что гомеровский гекзаметр – это размер одновременно живой и удивительно гибкий; что блестящее сочетание в «Илиаде» прямой речи с объективным повествованием в значительной степени устраняет монотонность, свойственную большинству подобных эпических произведений; и что «устные» характеристики, являющиеся столь важной особенностью гомеровского стиля, отнюдь не делают его просто наивным, а придают ему живость и чисто эстетическое удовольствие, которых лишено большинство повествовательных поэм.

Гомеровский метр можно анализировать с двух разных точек зрения, которые можно назвать внешней метрикой и внутренней метрикой. Внешняя метрика – это традиционное скандирование долгих и кратких слогов, отчасти похожее на скандирование сильных и слабых слогов в русском стихе. Но если русский стих является качественным, то есть основанным на схемах чередования ударных и безударных слогов, то древнегреческий стих является количественным – значение имеет долгота слога, а не ударение. Основной единицей гомеровского стиха является строка, и базовое строение всех строк одинаково. С точки зрения внешней метрики, гомеровская строка делится на шесть стоп. Первые пять стоп – это дактили: дактиль представляет собой один долгий слог, за которым следуют два кратких, но два кратких слога могут быть заменены одним долгим слогом; такая замена нечасто встречается в пятой стопе. Шестая стопа состоит из двух слогов, первый из которых долгий, а второй – либо долгий, либо краткий. Стих такой метрической формы называется дактилическим гекзаметром.

Внутренняя метрика, в отличие от внешней, имеет дело прежде всего с границами слов и с тем, как слова и фразы располагаются в строке. С точки зрения внутренней метрики, гомеровский гекзаметр отчётливо стремится к разделению на четыре части, называемые колонами. Эти части определяются границами слов и смысла внутри строки. Граница слова внутри стопы называется цезурой, а граница слова в конце стопы – диерезой. Технически говоря, каждая граница слова в строке создаёт либо цезуру, либо диерезу, но некоторые из этих разделений встречаются чаще и важнее других. В особенности важные разделения сочетают границу слова с границей смысла. Однако важны не сами разделения, а группы слов; разделения – это просто точки деления. Согласно теории внутренней метрики, гомеровский гекзаметр тяготеет к наличию трёх разделений, которые образуют четыре колона. Собственно, такая жёстко регламентированная метрика в каком-то смысле помогала поэту запоминать такие объёмы текста и свободно варьировать повторяющиеся фрагменты, соблюдая формальную структуру.

Повествователь сжимает масштабную десятилетнюю осаду в союзнической войне мести и возмездия, происходившую много поколений назад, в менее чем семь недель – продолжительность внутреннего конфликта между Агамемноном, вождём ахейцев, и Ахиллом, его лучшим воином. События всего лишь четырнадцати дней получают подробное описание, причём большинство из них укладывается в трёхдневный промежуток, в мгновение ока с точки зрения олимпийских богов. Ни один город или селение не разграблены, умирают лишь два-три главных героя (Патрокл, Гектор), сюжет поэмы начинается и также обрывается посреди искалеченных историй – несколько долгих дней на десятом году войны, безусловно, гораздо ближе к концу, чем к началу. Тем не менее ахейцы уже почти отброшены обратно в море, в то время как смерть Гектора знаменует гибель Трои. Сюжет повествует о кризисах (кризисе Ахилла, Агамемнона и ахейцев; кризисе Гектора, троянцев и Приама) в пространном сказании о легендарной Трое. Гомер различными способами расширяет строго ограниченное и усечённое время и место действия – путаное поле битвы бронзового и железного века и два укреплённых лагеря при нём. Он даёт краткие зарисовки других героических мифов, намёки на божественный и природный космический порядок, а также резкие переходы в иные миры в сравнениях и в экфрасисе, или описании, божественно выкованного щита Ахилла. Эти паузы в убийстве, длиной от одной строки до более чем сотни, обрисовывают шумный город и тихую сельскую местность иных дней и лучших устоев.

Гнев является ключевой и проблематичной темой в тексте. Ахилл, Агамемнон, Аполлон на Олимпе и внизу, на земле, испытывают его и объясняют его причины. Зевс, Патрокл, Ахилл, Приам и другие размышляют и говорят о гневе: его оправданности, его разрушительной силе, его пределах, способах его утоления и прекращения. Люди здесь колеблются между страстью и разумом, запутавшись в сложной сети обстоятельств, долга, привязанностей, судьбы и выбора. Герои по-разному говорят о чести, любви, желании, уважении и ответственности.

Гомеровские боги и их повседневные ритуалы создают тревожный (и занимательный) контрапункт к смертельным битвам людей. Они невольно выдают собственные умственные и эмоциональные слабости и несовершенства. Их безответственность определяет участь человека в «Илиаде». Их грубые забавы формируют человеческое горе. Повествование об их пристрастности, безразличии, враждебности (реакция Афины на троянскую молитву), капризности и даже ограниченности трагически противоречит человеческим выражениям тщетной, но трогательной уверенности в божественной заботе о справедливости. Эти боги – как и люди, особенно вожди – внушают ужас, непредсказуемы, жестоки и временами нелепы. Они служат (внутренними) зрителями смертельных схваток и состязаний и полноценными участниками: поведение, благополучие, поражение грека могло связываться с влиянием на него воли бога, настолько неразделимы пространство Олимпа и земли.

Гомер не является ни объективным, ни пристрастным. Вергилий и Овидий передают больше настроений, больше субъективности, но – если не брать Шекспира и Толстого – ни один поэт не представляет более богатого полотна человеческого опыта. Ахилл и прав, и неправ перед своими соратниками – хотя для новых читателей по большей части неправ. Чувства, мысли и выбор самого Ахилла колеблются. Справедливость его позиции то возрастает, то убывает по мере развития его отстранения, возвращения в бой и нового понимания – тех вопросов и тем, которые воплощают сюжет. В конце концов, он обладает всем мыслимым уважением и всеми знаками статуса: никто другой не победил, но Ахилл потерял больше всех. Меньше всех победителей тот, кто отчасти виновен в смерти своего спутника, второго «я» и лучшего друга – а также в смерти многих других. Ему не для чего жить, кроме смерти. Он в поэме лучше всех понимает, как мало мы можем сделать, как безответственны или, по крайней мере, непредсказуемы боги, дающие дары. Сюжет неизменно остаётся историей утраты и благородных неудач.

Сергей Зволинский