Глава 6. Обычаи и традиции

Апрель — святая пора у сталкеров. Многие придают ему сакральное значение, хотя май удостаивается ещё больших почестей: в расцветшую весну аномалии плодоносят, как яблони, с мутантов можно собрать молодняк, ценимый при продаже, и распутицы становится меньше, тропы чище, лужи поменьше, аномалии потише; и так всё проходит до лета, когда у людей не начинается охота за богатством, а у Периметра обостряется период кровавой жатвы.

У каждого в апреле свой ритуал.

Одни уходят в любимые места, например, где раздобыли первый артефакт, убили первого врага или мутанта, где познакомились с первым и самым долгим напарником. Люди-оптимисты, они часто заряжают других на успех и предприимчивость, у них, как правило, светлое лицо и их стараются не обижать: мало ли как среагируют люди и мутанты в Периметре. Бывало ведь всякое.

Но такие оптимисты редкость. Из знакомых у меня только два Толика, один рыжий, другой чёрный, в баре Матрёшка разводившие бестолковые беседы вместе с бывшим учёным Гошей. Добрые у нас вянут. Их не берегут, потому что народ у нас разобщёный и злой.

Другие идут поминать, и в поминании у этих людей больше тяжёлой, тягостной, тёмной русскости, чем у тех, кто хочет держать на сердце оптимизм. Поминают товарищей по-разному: бухают, бьют, убивают — иногда с особой жестокостью — и калечат, а ещё плачут, плачут, плачут наши парни, наши мужики, и слёз концам не видно, и стеснения никакого, да какое там стеснение, когда жизнь всё время на волоске, и смерть за плечом отстукивает ритм: десять, девять, восемь…

Поминающие люди больше всех нанавидят Периметр. Часто им за тридцать и даже за сорок, в отличие от оптимистов, среди которых гораздо больше молодёжи. Они в жизни бы не согласились участвовать в этой войне за грязные деньги, будь у них право сбежать куда-нибудь ещё; познавши вкус крови и оплевавшись от неё, эти ребята часто, за искренним разговором по душам мечтают лишь одного — смерти всем, кто живёт за счёт этой проклятой зоны отчуждения, да и ей самой тоже.

Есть и третий лагерь — они берутся за самое опасное, тяжёлое, рискованное задание, подписывают чёрный, то есть смертельный, или горящий, значит сверхсрочный и безотлагательный, контракт с большим торговцем или представителем организации, уходят вглубь Периметра и либо свершают героическое, либо пропадают навсегда.

Весной смертность повышается в разы, и теперь некоторые торговцы с нравственным стержнем — или просто из прагматизма — отказывают новичкам в таких контрактах: Ты, студяга, подрасти сначала, а потом посмотрим, на тебе снаряга мешком ещё висит…

Четвёртая неделя апреля святая, она отдана сталкерам на необычное искупление своей грешной личности, и препятствие этому, за исключением жалости к новичкам, считается каким-то кощунственным преступлением. Даже у свердловцев принято ослаблять плановые обязательства перед Белым домо ровно на пять дней. Коммунизм коммунизмом, но товарищу комиссару тоже хочется жить.

К этой стабильности, когда можешь познакомиться ближе с окружающим бытом и повседневностью, а не думать, в какому бы углу заночевать и как достать денег на еду и воду, быстро привыкаешь. Ещё один месяц незаметно пролетел, и влетели мы в этот сакральный апрель с тяжёлым грузом на сердце.

— Куда вы собрались? — комиссар безопасности Маркевич положил шлем на стол. Пахло мятой — в сервисном шкафчике разложили сухую траву, Маргарита скипятила воду в чайнике.

Комиссар продолжил:

— Вы забыли, что вам запрещёно покидать территорию базы?

— Знаем, но ведь это же апрель! — Илья сразу же зашёл с козырей, но получил мгновенный отказ.

— Исключено. Какие ещё традиции? Тебе десять лет, что ли? Я прибыл на базу, и сразу вы со своим выходом.

Илья умоляюще смотрел на меня. Ну, началось…

— Товарищ Маркевич, Илья всё-таки прав.

— Это в чём же, сынок?

Комиссар и правда был самым старшим в бригаде — около пятидесяти. Большинство годились ему в дети.

— В том, что мы уже два месяца находимся безвылазно на базе. С того момента, как нас принял отряд Варвары, наша жизнь как день сурка.

Потом я толкал речи про благодарность, доброту коммунистов и вообще пользу для ума — находиться в обществе наподобие коммуны. Лесть, однако, на комиссара подействовала слабо:

— Посмотрим.

Мы вышли из Белого дома. Илья схватил меня за грудки и толкнул в дерево, чуть ли не угрожая расправиться.

— Ты как попал сюда, сам не свой! Ты что, не мог получше чего придумать?

— Уймись, — я сбросил с себя его руки. — Это ты психуешь, ведёшь себя как истеричка.

— Это я истеричка?!

— Да, ты.

Илья отодвинулся телом назад, словно в презрении ко мне.

— Я всегда был за тебя. Когда тебе было плохо, когда нужны были деньги — я придумал план. Я! И первые дни в Периметре я был рядом с тобой. Не Варвара! Я!

Мне это страшно надоело. Махнув рукой, отправился в школу, где ожидала работа. Чёрт с тобой, Илья. За последний месяц ты слишком много наговорил. И только тебя так тянет уйти за деньгами в Периметр.

Мне на эти деньги давно плевать.

Оставшийся вечер я провёл за работой, на пятнадцать минут зашёл к Варваре, но от перенапряжения вышло всё скомкано — или даже полный конфуз. Не найдя сил смотреть на её уродливое лицо, и уж тем более слушать причитания про будущие дела и обязанности, я вышел из Белого дома, гулял по вечерней улице, пока ноги сами не привели в бар. Маленький двухэтажный домик возле остова бывшей церкви, путеводная звезда — огромная труба вдали. Идёшь по дороге, смотришь на неё, и вуа-ля, бар на первом этаже, освещён потускневшей гирляндой. На крыше подвешен искрящий артефакт, вкручен он в громоотвод.

Владельца заведения звали Пинком. Когда я впервые услышал это прозвище, то додумался с улыбкой спросить у него, за что его так прозвали. С тех пор отношение в баре ко мне соответствующее. Впрочем, у Пинка скверный характер: его все ненавидят, так как деньги к нему текут рекой, а он ненавидит всех, потому что тупые правила мешают. На базе запрещено извлекать прибыль из дела, поэтому ни пенные напитки, ни бадяга, ни артефакты не приносят денег больше, чем их установил… отдел по ценам и планированию.

— Чё припёрся? — Пинок тут же поставил бокал на стойку. — Пить будешь?

— Ну, могу и понюхать.

— Ай шутник, ай балбес дундуковый!

Шипела пена, гуляли в баре мужики — пели Шуру, вспоминали летние дожди, грустили, а потом заговорили про то, кто куда пойдёт поминаться.

— Кислый-то какой, — маленькие руки Пинка протирали бокалы, — что, Варвара взгрела?

Я удивился. За день это уже второй человек, знающий больше, чем положено.

— Ничего нет.

— Это как так?

— А вот так, Пинок, вот так.

— Допустим. А чё кислый-то?

— Вот ты задрал! — распалился я. — Козёл ты ужасный.

— Ме-е-е-е-е.

Помолчали. Пинок взялся за расчёску, поправил свои волосы на старый манер — теперь он выглядел как старый купец.

— Слышь, шутка такая, — он постучал пластиковой расчёской по голове. — Они же бесятся, что я жирую за их счёт. Смотрел их локальную сеть, литературу пропагандистскую, и нашёл плакат с барином и нагайкой.

— Что такое нагайка?

— У, деревня. На, за счёт заведения.

— Ну, спасибо. Свобода, равенство и братство…

— Пошёл к чёрту.

Гулящие сталкеры затянули песню. Из туалета выбрался Алик — его встретили громогласным ободрением: Садись, садись и пой!.

Он и сел, и запел в компании:

Если б я был мильонером,

Я б все денюжки раздал,

Чтобы каждый в этом мире

Ни нужды, ни слёз не знал.

А потом зашёл комиссар Маркевич. Пинок сразу бросил тереть посуду — исчез в каморке. Замолчали и сталкеры, петь продолжил только Алик. Маркевич присел рядом со мной, достал сигареты, потянул пальцем металлическую пепельницу.

— Будешь?

— Не-а.

— Ну и правильно, здоровее будешь.

На стойку поставили ледяную бутылку, вспотевшую, плачущую хрустальной слезой. Затем в металлическую миску бросили варёный картофель и зелёный лук. Всё это делалось онемевшим Пинком топорно и неохотно.

Мы молчали. Алик присел рядом и просил минералки, Пинок произнёс несколько слов — на секунду показалось, что они были чуть теплее, чем обычно, — открыл холодильник, извлёк две пластиковые бутылки и принял деньги в кассу. Алик начал разговор:

— Какой необычный день. Сегодня все так и норовят сорваться в поход. Одни в Челябинск метят, другие идут поближе к Валу, посетить могилу товарища. Лее, дураки, дураки…

— Сейчас граница Периметра — это последнее место, где стоит находиться сталкерам, — комиссар взялся за вторую сигарету, — и тем более коммунистам. Между прочим, пока меня не было на базе, что нового? Ну, кроме того, что баба взяла власть в группировке.

— Да всё как обычно, Паш.

— Хм. А этот гаврик, он хороший? — комиссар случайно пометил меня пеплом.

— Да нормальные. Два месяца уже живут.

— Живут. Молодцы какие. А у нас, между прочим, война полным ходом идёт. Благодаря успешной стратегии ЦК, разумеется. Ну, за ваше здоровье, молодняк.

Я почесал брови. Мне было неуютно, но я был уверен: если встану и пойду на выход, это воспримут как оскорбление.

— Видок у тебя бывалый, парень.

— Спасибо. То есть, да, пришлось помучиться в Периметре.

— Это чем же ты помучился?

— Да так.

— Да хвастайся уже.

— Ну, я уничтожил Чёрного лебедя.

У Пинка бокал упал в раковину. Пепел на сигарете комиссара нарастал, пока не упал на стойку.

— Да не может быть. Так это вы, что ли, угробили машину?

— Ну да.

— Так вот почему вам запрещено выходить за пределы базы, — Маркевич неприятно улыбнулся, затянулся и снова взялся за рюмку.

Что ж, подсказку он всё-таки дал. Ему безразлично, что мы хотим или не хотим, пока у него на руках приказ. Надо будет сказать это Илье, когда он успокоится.

— Да не только из-за этого, — ухмыльнулся Алик. — Далеко не из-за этого.

О нет. Только не сплетни.

— А что ещё?

— Наш молодой боец приглянулся одной даме.

— Марго, что ли? Да она фокус с исчезновением члена в голове делает всем, не удивишь.

— Не Марго.

На базе было несколько женщин. Они занимались служебными задачами. Одна работала секретаршей, вела документооборот, заполняла бумаги, пропуска. Её никто не видел, поэтому считалась, что у свердловцев есть робот, а не женщина. Вторая, Маргарита, занималась мелкой обслугой и влюбляла мужчина на пять минут или меньше. Третьей была Оксана — мужеподобная, она избивала любого, кто пытался даже намекнуть взглядом на секс или иную похоть. Служила наводчицей, в послужном списке три сожжёных танка. Говорили, она умудрилась отправить дрон в кабину вертолёта, мчавшегося на полном ходу над кронами деревьев.

Четвёртой была Варвара.

Маркевич с окаменевшей улыбкой долго смотрел на Алика; покончив с допросом через взгляд, он обратился ко мне:

— Это что, правда?

— Ну… Вот как сказать?

— Скажи как есть.

— Мы нашли общий язык по некоторым вопросам, но по многим другим — нет.

Молчание. Алик постучал крышкой от бутылки.

— Ясно.

За третьей сигаретой Маркевич сказал:

— Ладно. Будет вам выездная виза.

— Отлично, — обрадовался я. — И на этой ноте прощаюсь. Мне нужно выспаться.

— Бывай.

Уже на пороге я незаметно обернулся — Алик что-то яростно и раздраженно втолковывал Маркевичу, но тот сидел окаменевшим.

И комиссар своё слово сдержал. В наступившую пятницу он вызвал меня, Илью и Егора, худого паренька, который стал близким товарищем моего друга.

Илья шипел:

— Ты что, нас сдал?

— Да нет же, — успокаивал я. — Кажись, организовал нам выездную визу. Ликуй, нубас.

— Правда? — Илья всё ещё сомневался, но в глазах уже горел восторг. — Ты не врёшь?

— Сейчас узнаем.

Правда оказалась с двойным дном.

— Вот вам партийное задание, товарищи, — Маркевич вытащил планшет, открыл файл и передал его мне: — Ознакомьтесь. Дело не очень серьёзное. Машина с грузом направлялась на нашу базу, по дороге что-то случилось. Ваша задача — найти её и разведать ситуацию. Никаких рэмбо поступков от вас не требуется, запомните, что нужно только изучить обстановку и вернуться. Машина не добралась совсем немного до портала.

— Так если она рядом, почему не использовать дроны? — спросил я.

— Машина непростая.

— Уже интересно.

Маркевич нахмурился:

— Вас это не касается. Нужно только проверить состояние машины, найти людей, если они не ушли из сектора. Если увидите нападавших или просто рыскающих по округе — фиксируйте их.

— А есть подозрение на кого, товарищ комиссар?

Голос подал Егор. Я оценивающе посмотрел на него: смущенный парень явно имел слабую боевую подготовку, если имел её вообще. Мне не довелось с ним разговаривать ранее. Всё, что о нём известно — из уст Ильи, который возлагал на него… слишком большие надежды.

Чем больше я смотрел на Егора, тем сильнее внутри росла тревожность. Короткие русые волосы, потрёпанные, вставшие кверху; глаза наивные, ещё детские, и кожа — именно! — тоже была юношеской, и всё выдавало в этом лице неокрепнутость. Даже стоял он скованно, руки сложил перед собой, держали замок. Я приглянулся и заметил, как дрожали его губы.

Сколько ему лет?

Покончив с инструктажем, комиссар пожелал нам удачи и тут же уткнулся в бумаги. Делать было нечего: с талоном мы вышли из Белого дома, направились к складу, где толстый заведующий вёл большую тетрадь учёта.

— Что надо? У меня пересменка. А, это комиссар… Хорошо.

В бумаге было указано только одно — выдать нам довольствие номер один. Илья, восхищённый долгожданной свободой, представил себе цифру один как знак качества и повышенной безопасности. Не тут-то было.

Побитые укороченные калаши, обычный комбинезон, куртка с внутренней подкладкой — без бронелистов — и ботики с изношенными носками. По три рожка патронов. Дозиметр вручили Егору. Илья не мог сдержать эмоций:

— Да это же хуже, чем у солдафонов!

Толстяк ещё раз взглянул в бумагу:

— Я не ошибся. Довольствие номер один. А теперь, пожалуйста, выйдите и закройте за собой дверь.

— Почему ты возмущаешься? — спросил Егор у Ильи на выходе.

Мы встали под козырьком. Пошёл мелкий дождик. К нам кто-то бежал.

— Парни, мир вам! — это был Алик. Его большой нос был мокр, как и чёрные, с белой игольчатой сединой волосы. — Куда погнали?

— На выход, — сказал я. — Нам наконец-то оформили пропуск. Исполняю мечту вот этого поросёнка, — кивнул на Илью. — Задрал уже со своими походами.

— Да ты мне ещё спасибо скажешь! — Илья словно обиделся.

— Ясно.

Алик замешкался, а мы не знали, зачем продолжать разговор. Но ведь ему что-то надо. Зачем он прибежал? Да не сторожил ли он нас, случаем?

— Слушайте, а ну этот поход. У меня тут срочное дело на базе, — заявление Алика прозвучало неуверенно. — Давид, что думаешь?

— Я? Не знаю. А что за дело? И как Маркевич отнесётся к тому, что мы скинули его поручение?

— За деда Маркевича не беспокойся, поговорю с ним. Ну так что?

Определённо Алик нервничал!

— Мы на выход, — Илья перестал ждать.

— Алик? — я наклонил голову. — В чём дело?

— Ну скажи, брат, зачем вам идти сегодня? — он положил руку на плечо, а сам словно вознёсся горой надо мной. — Дождь, холодрыга, костёр разжечь только бензином.

— Алик…

— Тимон! — Илья уже стоял под фонарём. — Долго ещё?

Егор стоял рядом с ним и тыкал в прибор: поднимал его в небо и что-то настраивал, сверялся с маленькой книжицей-инструкцией. Лицо детское, наивное.

Такой ребёнок…

— Я буду за ним следить, — моя улыбка должна была удостоверить Алика, что всё с этим парнем будет в порядке. — Посидит на камне, пока мы разберёмся с вашим грузовиком.

Алик аж рот раскрыл. Он больше ничего не сказал, хлопнул по плечу и сделал жест: Удачи.

Мы вышли за пределы базы. Снайпер на высокой кирпичной трубе проводил нас длинным стволом винтовки. Градирни заводов на горизонте пропали, стоило войти в лиственную чащу; меж голых стволов прятался портал, и Егор помогал Илье искать портал, подкидывая камушки в невидимое зеркало.