Цитаты из книг автора «Герман Мелвилл»

Однако постепенно читатель начинает замечать во всей этой «китологии» некоторую странность, проистекающую из того, что писателя явно интересуют не столько киты, сколько человеческие представления о них.

«Воистину, мир – это корабль, взявший курс в неведомые воды открытого океана…»

например, от понятия «Рыба на Лине» к выводу «Собственность – это весь закон»).

Этим «героем», которому подчинены и действие, и описания, и характеры действующих лиц, является мысль, мысль – постоянно ищущая, пульсирующая, взлетающая от тривиальностей будничной жизни к границам Вселенной, воплощенная то в простых словах матросов, то в многозначных символах, проникающая под поверхность явлений, она неукоснительно стремится к своей единственной цели – постижению универсальной истины, если таковая имеется. Мысль – главный герой романа, ее развитие – его главный сюжет.

Наконец я очутился в самой центральной точке, и тут черный пузырек вдруг лопнул; вместо него из глубины, освобожденный толчком спусковой пружины, со страшной силой вырвался благодаря своей большой плавучести спасательный буй, он же – гроб, перевернулся в воздухе и упал подле меня. И на этом гробе я целый день и целую ночь проплавал в открытом море, покачиваясь на легкой панихидной зыби. Акулы, не причиняя вреда, скользили мимо, словно у каждой на пасти болтался висячий замок; кровожадные морские ястребы парили, будто всунув клювы в ножны. На второй день вдали показался парус, стал расти, приближаться, и наконец меня подобрал чужой корабль. То была неутешная «Рахиль», которая, блуждая в поисках своих пропавших детей, нашла только еще одного сироту.

– В третий раз уходит корабль души моей в это плавание, Старбек.

– Прямо против ветра правит он теперь навстречу разверстой пасти, – тихо промолвил Старбек, закрепляя у борта только что вытянутый грот-брас. – Спаси нас Бог, но я уже чувствую, что кости мои отсырели и увлажняют изнутри мое тело. Я чувствую, что, выполняя его команды, я нарушаю веления моего Бога.

Правда, иногда мне кажется, что мой мозг спокоен, словно заморожен, потому что старый мой череп трещит, точно стакан, содержимое которого обратилось в лед и вот-вот разнесет его вдребезги

Но, друзья мои, ведь это – человекоубийство! Да, однако такова жизнь. Ибо едва только мы, смертные, после тяжких трудов извлечем из огромной туши этого мира толику драгоценного спермацета, содержащегося в ней, а потом с утомительным тщанием очистим себя от ее скверны и научимся жить здесь в чистых скиниях души; едва только управимся мы с этим, как вдруг – Фонтан на горизонте! – дух наш струей взмывается ввысь, и мы снова плывем, чтобы сразиться с иным миром, и вся древняя рутина молодой жизни начинается сначала.

теперь остается заключить последнюю главу этой части описаний пересказом, я бы сказал – воспеванием, романтической процедуры разливки его масла по бочкам и спуска их в трюм, очутившись в котором левиафан снова возвращается в свои родные глубины, скользя, как и прежде, под водой, но, увы, чтобы уж никогда не подняться на поверхность и никогда уж больше не пускать фонтанов.