И на их молитвы, словно на запах крови, пришел еще один хищник. Бродячий бог по имени Иль. Как и все боги, он был рожден в бесконечно глубокой бездне, в многоликой и безымянной бездне незначащего и несуществующего, вечно деятельной и никогда не потенциальной, вечно царствующей и вечно неиузнаваемой бездне. Он поднялся на ноги, испачканные золотой пылью, и поплелся, потянулся, не имея желания взлететь. Иль преодолел лабиринты Времени, оставил мириады возбуждающих волн цветов и красоту сотен тысяч эпох в сотнях тысяч миров, путешествуя по их бессмертному, постоянно развертывающемуся ряду. Он мог бы поведать и мне, и вам о свойствах бесконечного, о положениях Космоса, о Древе и Кольце, о Лоне и Грехе, о Силах и Царствах…. Но он был странствующим богом, и его тяготила память об увиденном.

Иль возник на пороге страждущего племени. И приняли его люди, и подивились его облику, прекрасному облику, который ослеплял все времена и все пространства, всё, через что он проходил, оставляя золотые следы обнаженных ступней. Он предстал перед ними красивым женовидным юношей, одетым в длинный многослойный плащ, подол которого, какую бы землю он не мёл, никогда не знал ни крупицы грязи. Его глаза сверкали топазами, а волосы походили на серебристые слюнные дорожки от поцелуя сладострастной неги. Голос его звучал, как благодарный внутренний зов удовлетворенного желания счастья:

– Чего хотите вы, смертные твари? Говорите, и я исполню.

– О, Прекрасный! – сказали они – Дай нам бесконечное наслаждение, вкушаемое немедленно, по первому требованию, дай нам покой и довольство, которые будут посылаться нам даром, без труда, без усилий, без страданий. Пусть только радость, покой и жажда новых услад полнят наши души! Дай нам заслуженную награду за всю нашу боль, за все наши лишения! Пусть человек более не страдает!

– Взамен вы отдадите мне свою любовь. И я буду с вами, покуда вы будете любить меня более всего на свете. Согласны ли вы?

Они были согласны. Все они были согласны, кроме одного-единственного человека – его звали Кифал. Он обратился к Илю с такими словами:

– Я – сын того героя, что привел этих людей в Таур Реет. Того самого, имя которого стало теперь для моего народа бранным словом. Мне не нужны твои дары, кроме одного.

– Какой же дар тебе от меня нужен, смельчак, что отказывается любить бога? – Иль почему-то улыбался, задавая этот вопрос.

– Как ты можешь видеть, странник, я увечен. Я родился без рук и ног. Дай мне руки и ноги, тогда я смогу отпустить вот эту женщину, что находится при мне, кормит и поит, но в душе ненавидит меня. Я смогу построить хижину, смастерить лук и стрелы, развести огонь. Я смогу охотиться, рыбачить и добывать орехи.

– Что же ты, избрал путь страданий? Подумай: твои соплеменники будут нежиться в моих лучах, а ты….

– Оставь его, Прекрасный! Он безумен, как и его отец! – говорили люди из племени – Он несчастнее любого из нас, и все равно хочет страданий! Скорее, исполни желания!

– Да будет так.

И все получили свое. Кифал обрел руки и ноги, такие же золотые, как липкая пыль, что покрывала пятки и длинные костистые пальцы Иля. Его племя обрело много больше – так им казалось. По воле бога пространство исказилось, сместилась ограниченная область материи вопреки всем формам, силам и симметриям. Возник величественный в своей кощунственной притягательности город Гликерон, блистающий белый город наслаждения, Город Радости. Выше самых древних зеленых холмов распрямились его триумфальные здания, соединенные грандиозной белой стеной с прожилками чистого золота, и крыши этого спасительного форпоста были золотыми, как и раскинувшиеся у его стоп сады. Чистые, безмятежные благоуханные сады, подернутые сонной дымкой небесной сладости. Искуснейший работы беседки, сложенные из мраморных колонн, ласково оплетали лозы, наполненные искрящимся белым соком, покрытые цветами, один запах которых уносил в недосягаемые пределы блаженства. По этому саду текли реки, реки сладкой воды, вкус которой по желанию приобретал суть любого лакомства, доступного и недоступного смертному. Берега их тоже можно было вкушать, и нет слов таких ни у человека, ни у бога, чтобы описать, как пьянила людей съедобная земля. Воздух… даже самый воздух благословенного Гликерона, тяжелый, пряный, осязаемый, при каждом вдохе наполнял человека такой душевной легкостью и экстатическим восторгом, что немели расслабленные до предела члены. Растворенной негой дышал город, и жителей его ожидало всечасное, всеминутное, всесекундное прикосновение его ласк.

Счастливо было исстрадавшееся племя. Люди гуляли по сказочной красоты галереям, украшенным фресками и витражами такой неизъяснимой прелести, что строились целые группы фанатиков, желавших положить все свое бытие на разглядывание этого великолепия. На каждом из этажей внушающих радость и трепет зданий находились свои комнаты для утех, увеселений и чревоугодия. Роскошная пища никогда не убывала в золотых чашах, инкрустированных бриллиантами – слезами баснословных титанов канувшего в лету города Лермооса. Таинственные низкорослые существа – искусные музыканты из подводного мира Фагн-Селлес – исполняли гимны наслаждению, столь приятные, что человеческая речь после этих усладительных песен казалось какой-то насмешкой над слухом. Игристое розовое вино, добываемое из сосудов живой цитадели Горгофаилла – настолько соблазнительное, что от одной капли любому захочется, чтобы оно и только оно бежало по его венам.

В Гликероне были дворцы. Дворцы искусственных светил, дворцы всевозможных состояний и настроений – одни гуляли по дворцам зенитного солнца, ласкающего кожу, другие предпочитали розово-закатный дворец, полный тихих, нежных трелей, кто-то – серебряный дворец лунной ночи, поры романтического свидания. Люди ели, пили и спали, когда хотели, везде можно было приложиться – под желающим почивать тут же вырастет именно то ложе, которого он более всего алкал. В Гликероне нельзя было заболеть, нельзя было переесть или перепить… даже если человек, пожелавший опьянеть, падал из окна (а такое случалось), материя Гликерона, находящаяся за пределами любого представления о форме и веществе, подстраивала свою организацию так, чтобы человек не только спасся, но и почувствовал экстаз. Некогда племя, лишенное крова, теперь с наслаждением звало себя гликеронцами, обладателями высшего удовольствия, хозяевами всех этих возбудительных просторов. Они предавались какому угодно разврату, отринув всякие приличия, в круговороте эйфории забыв о стыде, опасности, смерти. И хотя развлечения, которые придумывали свободные от тяжелого труда гликеронцы, подчас принимали совсем уж дикие, уродливые и богохульные формы, хотя их тела, изнеженные, прослащенные, рыхлые, походили на клочки засахарившегося мёда, хотя их глаза тускнели с каждый днем…

…они были счастливы. По крайней мере, поначалу.

Весь ужас божественного соблазна открылся им много позже. Чем больше предавались гликеронцы утехам, тем больше росла пустота в их душах. Какое-то… сосущее чувство неустроенности мешало им довольствоваться благами, которые доставались без усилий. Какой-то смутный страх появлялся у трезвых, когда они смотрели на тех своих соплеменников, которые в погоне за наслаждением полностью отказались от разума. Почему-то стало отталкивать их животное поведение, их нагота, их потливость и чавканье, стали устрашать сами эти люди, ползающие вдоль съедобных берегов и грызущие землю прямо ртом, без рук, словно гусеницы. Эти… вечно пьяные существа, порозовевшие всем телом от вина, у которых под кожей лопаются пузыри неземного газа…. Их смех… стал каким-то вымученным, истеричным, лихорадочным. Они уже с тревогой смотрели на свое кричаще благостное окружение, видя всю его пошлость и тяжесть для их тел… и разума. Они снова и снова, снова и снова, день за днем проходили по одним и тем же галереям, слушали одну и ту же музыку, ели одни и те же сладости… и нигде им не было покоя. Только захочешь встать, чтобы подойти к столу и взять фрукт – он уже в твоих руках. Дряблых, бессильных руках, не чувствующих своей сущности. Если ты захотел посмотреть… хоть куда-то, где нет розового, белого, золотого – тебе тут же пихнут под самые ноздри курительную смесь Хамааифа или причудливый, исполненный чувственной прелести витраж.

Люди пытались бороться со своей скукой. Они пуще прежнего ввязывались в разврат, сношались друг с другом, как звери, рвали, били и топтали благолепное убранство вокруг себя и притворно хохотали, но все возвращалось на круги своя. Они попробовали придумать свою культуру… занялись живописью, скульптурой, литературой. Но ничего не выходило… точнее, ничего нового. Ничего, кроме безумно докучливых, болезненно навязчивых образов извечного проклятого Гликерона, утопающего в сладком сиропе. Они рвали свои произведения искусства на куски, потому что они мучили их. Не было тем, не было проблем, не было конфликтов… кроме одного – бессмысленного вертепа наслаждений, не дающего ни минуты… отдохнуть.

Замученные бессонными ночами или бесконечным коматозом похотливых сновидений, оглушающие тоску золотом, вином, надрывающимися и бессильно-чувственными звуками, они жили… и примерялись к смерти, которая никогда не наступит. Опустошением и гнилью обернулась цитадель, которая виделась им прибежищем чистейшего света, гармоничного движения и музыки сфер.

И обратились они с хулой к своему благодетелю:

– Ты провел нас, о, Иль-Обманщик! За что ты так поглумился над нами? Этого мы заслужили за все свои страдания? Почему ты наказал нас еще большими терзаниями? Ты заключил нас в золотую тюрьму себе на потеху! Там, на вольных пажитях, мы должны были встать и идти, чтобы сорвать фрукт, мы должны были грести, чтобы выплыть из спокойной реки, и мы должны были щуриться, чтобы нас не ослепило яркое солнце! А здесь… у нас будто нет рук и ног! Будто не люди мы, а игрушки! Неужели не ведал ты, о, бог, что всякому человеку нужен хоть какой-то труд, чтобы остаться собой! Мы проклинаем тебя, Иль, мы больше не любим тебя! Верни нас в Тау Реет, где мы сможем обрести смысл жизни!

Разгневался Иль, и его топазы-глаза обратились в кровавые рубины. Закричал он так, словно зарокотал гром над Скорбными землями:

– Неблагодарные! Послушайте себя, вы хулите собственный род! Что ваша речь, как не самообличение? Не вы ли просили у меня заступничества? Не вы ли мечтали о сладкой жизни? За нарушение договора я мог бы сослать вас в пустоши… но сейчас вы бы сочли это за милость. Я уйду. Уйду, и оставлю все, как есть. Вы будете вечно жить здесь, в Гликероне, Городе Радости, послужите живыми украшениями идеи вечного удовольствия этой цитадели! Вы будете страдать и изнывать, стенать и молить о смерти, но на ваших лицах всегда будут вымученные, безумные улыбки. Вы всегда будете чувствовать тошноту от дурного приторного вкуса, но вместе с тем, сдерживая рвоту, будете славословить, как и прежде: “Осанна, Иль!”. Надеюсь, такие страдания вы сочтете приемлемыми, раз уж вам так расхотелось наслаждаться!

В последний раз взмолились люди Гликерона, возжелав смерти. Но непреклонен был Иль, и никогда более они не смогли бы увидеть его лицо – лицо бога, которого они предали. У них полились слезы, но не те слезы, что они проливали на пустошах, и не те слезы, что лились у них в темных еловых чащах. Те слезы были солеными и горькими… а эти… эти слезы сладки, как сироп.

Сладкие страдания в Гликероне, Городе Слез.

Иль поднялся на холм. За его спиной высился яркий, безвкусный и постыдно глянцевый Гликерон. Бог накрыл его непроницаемым куполом, который вскоре зарастет лозами. Иль знал, что будет делать дальше. Он придумал забавную шутку. Он создаст культ Гликерона, и паломники со всех миров будут стекаться сюда, в окрестности Тау Реета, как мухи на сладкую приманку. Вход будет, тайный вход, на поиски которого у алчущих уйдет почти вся жизнь. А выхода… выхода не будет. На лице Иля, похожем на жемчужную маску, заиграла жестокая улыбка. И тут… его взор упал на убогую хижину из корявых ветвей деревьев. Приближающийся ночной холод разгонял запаленный костер, игриво танцующий и роняющий в небо снопы красных искр. У костра сидел Кифал и свежевал оленя. Золотые руки, дар Иля, были обагрены кровью.

– Приветствую тебя, Иль-Странник! – произнес Кифал хриплым голосом, не отрывая глаз от своей добычи.

– И тебе привет, смелый человек! – ответствовал Иль – Скажи мне, что ты намерен делать?

– Я засолю мясо этого оленя, чтобы пережить зиму… – ответил Кефал.

– Хорошее начало, смелый человек – поддержал Иль – Ну а потом… я предлагаю тебе расправить плечи, задрать голову повыше… и стать королем этого мира.

– Разве я достоин? – смутился Кефал.

– Ты – единственный, кто достоин! – чувственно воскликнул Иль – Ты и тебе подобные! Ты выстоял перед соблазном, и взамен я дарю тебе целый мир. Согласен ли ты?

– Я получу мир, если захочу… – сказал Кефал гордо – Но сам, не через тебя. Иди прочь, Иль, и не соблазняй меня боле. Все, что ты мог дать мне, ты уже дал – две здоровые руки и две здоровые ноги.

– Если бы я услышал иной ответ, то испепелил бы тебя, смелый человек! – ответил Иль, улыбаясь – Прощай. И пусть тебе это не нужно, но… я благословляю тебя!

Иль растворился во мраке ночи. Кифал бросил взгляд на светящееся пятно вдали – город Гликерон, свечу для беспечных бабочек – и вернулся к свежеванию оленя.

15.12.2024