– Хорошо-о-о! – согласился Эйнар, пригибая голову к коленям.

Тут Инги крутанул над собой березовым веником, так что раскаленный воздух волной обрушился от потолка вниз. Сыновья Грима скатились с полков на пол. В их краях так не парились. За ними посыпались парни Оттара. Сам Оттар, зажав уши ладонями и пригнувшись пониже, терпел. Инги вошел в раж, принялся хлестать себя веником, и на соседей пошли волны такого жара, что они стали отползать от него подальше, а потом и вовсе повыскакивали из парилки. Инги, покачиваясь, двинулся на выход только тогда, когда в парилке никого не осталось.

Красные лица, красно-мраморные тела в воде. После борьбы и игр, после хорошего пара по костям Инги благодарно струился ток удовольствия. Пытаясь отдышаться, он замешкался на берегу, кто-то с разбега толкнул его, и, падая, он пробежал три шага и коряво шмякнулся в воду. Сзади раздался звонкий смех.

Инги неловко обернулся, пытаясь встать. На берегу рядом с белокурой Салми, малорослой, но грудастой сестрой Эйнара, смеялись девчонки. Блеснули удлиненные серые глаза и белозубая улыбка.

– Помнишь прошлую осень?! За мной должок! – Салми показала ему язык.

Тогда ее, робко заигрывающую с ним, он непрестанно обижал, об этом теперь было стыдно вспоминать. Еще и толкнул перед всеми в воду, вот так же со спины, совсем не соразмерив сил, и она тогда сильно ударилась под общий хохот и сморщилась, стараясь не заплакать. Теперь она сама смеялась над ним, смелая и гордая своим красивым, набравшим женского сока телом.

– Ой, а что это с твоим женишком! Совсем скукожился! Иди сюда, я его погрею!

И она под взрыв хохота наклонилась и покачала своими грудями из стороны в сторону.

– Ну, держись!

Инги огромными прыжками бросился на злоязычную Салми.

– А-а-а, – с визгом кинулась она от него за рубленый угол. Он догнал ее под навесом с другой стороны бани, где обычно развешивали разное для просушки. Там в полумраке она резко остановилась и обернулась, так что Инги как бы сам собой налетел на нее. Они, схватив друг друга за руки, боролись мгновение, глаза в глаза, и вдруг, легко расслабив руки, она дала его телу прижаться к себе. Он продолжил наступать, а она отходила мелкими шажками, пока ее спина не ощутила бревна. Он прижал ее всем телом, так что ее груди вздулись, а его конь уперся ей в живот. Она тихо засмеялась.

– Слышала я тут речи твоего отца! – Ее руки бежали по его спине.

– Как долго я ждал, – он губами водил по ее волосам.

– Тебя вот-вот женят на Илме? – она провела языком по его груди.

– Ты же знаешь, у нас с ней ладится, – он чмокнул ее в носик.

– Жаль, я далеко живу, посмотрели бы тогда, с кем бы у тебя ладилось…

– Я приходил, ты пряталась.

– Братья не пускали. Забыл, наверное, прошлую осень?

– Нет, конечно! Но как же я соскучился…

Инги уже целовал ее. Если бы кто-нибудь заглянул сейчас сюда, то мог бы рассказать Илме весьма для нее неприятное. Хитроглазая Лиса ласкала его и наконец со стоном повернулась к нему спиной, нагнулась, подставляясь, и добилась-таки своего, помогая себе руками. Инги, сцепив зубы в улыбке, толчок за толчком ощущал ее маленькое тело, руки его сжимали ее крепкие бедра, пряди мокрых белых волос метались по ее спине, и она, забыв обо всем на свете, стонала и тявкала, как лиса…

* * *

Инги вышел из-за бани первым, ожидая каких-нибудь глупых шуток и на ходу придумывая ответ, но в это время сыновья Грима, Офейг и Вигфус, приволокли свеженаполненную бадью эля. Все, толкаясь, расхватали черпаки. Эйнар же, выбравшийся из воды на четвереньках, быстро подобрался сзади к девчонкам, зарычал и попробовал цапнуть одну из них за задницу…

– А-а-а! – в смешливом ужасе закричали девчонки, раздаваясь в стороны.

– Умираю, дайте, дайте напиться, а-а-ха-ха, – вопил Эйнар, подбираясь к бадье и делая вид, что сейчас начнет лакать оттуда, как пес. Его братья смеялись громче других, они все-таки гордились своим старшим братом, умевшим и побеждать, и дурачиться.

Но тут мимо костра к реке прошел Инги, и все с подначками перекинулись на жениха. Инги что-то буркнул в ответ и, окунувшись, быстро вышел. Он как раз получил черпак из рук Эйнара, когда из-за бани появилась и Салми. В головах братьев Эйнара что-то сложилось, лица вытянулись, но Эйнар закричал сестре, что бьёр вот-вот кончится. Инги, не допив, подал ковшичек подошедшей к нему Салми. Все продолжили веселиться, и, казалось, никто ничего не заметил.

Салми с задумчивым выражением на лице медленно пила, смакуя каждый глоток. Оттар скользнул глазами по ее ладному телу.

– Мой отец никогда не разрешил бы мне жениться на девушке из вадья, – проговорил Оттар, то ли осуждая, то ли завидуя Инги.

Салми взглянула на Оттара и пошла к воде. Оттар, обернувшись, проводил ее взглядом.

– У меня там есть подружка из них, дочь местного лекаря, обещала дождаться, но вряд ли отец позволит взять ее в жены, родители живут бедно, за помощь берут только то, что сами люди могут предложить.

– Обычное дело: за починку ножа или лодки люди готовы отдавать серебро, а за свое здоровье не очень, – ответил Инги, чтобы поддержать разговор.

Оттар продолжал смотреть на Салми.

– Как думаешь, даст? – прищурил он глаз.

– Это у ее братьев спрашивать надо, – махнул Инги на братьев Салми.

– О, парни, я не знал! Извините! – засмеялся Оттар.

Подростки побежали в баню. Поддавать пар охотников не было, так что хлестались вениками просто для шума и забавы.

Начались вскрики и смешки. Пьяный голос Хотнега, шутившего со своей горластой Туоми, скрывал тишину других парочек, не терявших времени даром. Рядом в темноте кто-то громко сопел. Салми скользнула поближе к Инги, он предложил попарить ее. Она села и нагнулась вперед, опершись локтями в колени. Инги несколько раз провел пальцами по ее шее, сдвигая пряди волос со спины, затем погладил скользкую спину и тихонько начал похлестывать ее легким березовым веником так, словно боялся обжечь горячим паром. Пара, правда, по его понятиям, уже не было. Но он тщательно обрабатывал ее поясницу, лопатки, затем одно плечо, затем другое, а она поворачивалась под его веником, касаясь и прижимаясь к нему. Это было странное действо.

Тут кто-то плеснул на камни отвар можжевельника, приятный запах заполнил парилку. Инги сел рядом с Салми. Она с улыбкой обратила взгляд внутрь себя, словно забыла о нем.

– У твоей будущей тещи сильное слово, так что сведет она меня из твоей жизни, – услышал Инги ее шепот. – Так или сяк. Лучше прямо сейчас попрощаться. Встретимся еще когда-нибудь – хорошо, нет – просто буду тебя помнить.

Инги молча чмокнул ее в щеку, встал и через мыльню, в которой девчонки скребли лыковыми мочалками свои распаренные тела, и сени вышел наружу. Народ с красными лицами еще бултыхался в реке. Мимо, задев его плечом, окутанная паром, идущим от разгоряченной кожи, прошла, не оборачиваясь, Салми и медленно, словно чувствуя его взгляд на своей спине, где сплелись змейками мокрые белокурые волосы, вошла по щиколотки в воду. Инги стоял и стоял, глядя на Салми, на братьев Эйнара, плескавшихся у того берега, на девчонок, зябко болтающих у костра. «Неужели завтра объявят мою свадьбу?»

* * *

Не степенно, не размеренно, без лишних ожиданий, но и то ладно, что до полудня явились сваты к гнезду Гордой Илмы. Там их уже ждали.

– Идут, идут, – бросились в дом с выпученными глазами ребятишки, путаясь в своих и чужих одежках, толкаясь в ногах женщин, пытающихся выйти наружу, и застревая всеми конечностями во всевозможных препятствиях. Наконец все с треском вывалились наружу, только Илма, затаившись в доме, смотрела сквозь щелку, как приближалась к стоящей в окружении родственников ее матери толпа вооруженных руотси во главе с Гутхормом и Хельги. Сердце бешено заколотилось в груди, она закусила губу. Руотси в чистых рубахах, в дорогих гривнах и запястьях, все причесанные и умытые, встали сурово полукругом перед ее родственниками.

Раздались приветствия. Важно помолчали, как бы сомневаясь, кто зачем пришел и кто что задумал.

Илма, бросив подглядывать, начала натягивать на себя юбки. Прибежали, хихикая, подружки с младшими сестрами, таинственно сообщили: «Торгуются!» – и стали помогать одеваться. Когда все опять выскочили наружу, Илма прильнула к дверям.

Слово за слово шла торговля, приближаясь к рукобитью. Тут от волнения Илма перестала почти слышать, только шумело в ушах и колотило сердце. Наконец уговорились по земле и скоту… И тут Илма подумала, что ослышалась, но свадьбу назначили уже назавтра! А как же угощенья, дальние гости, обмен дарами? Впрочем, народа на осеннее жертвоприношение съехалось предостаточно, нечего прибедняться! Ударили по рукам, обнялись, помянули отца Илмы.

– Все! Топите баню! – услышала она голос матери. Девичьи голоса запели песню о прощании с девичьей волей.

– Э-э-э, а смотреть невесту-то! – вспомнили сваты.

– Так ведь по рукам уже ударили…

– Не-е! – зашумели все разом. – Зови невесту, а то сейчас дом раскатаем! Покажь девку!

Илма не заставила мать идти в дом, сама вышла, покачивая подолом платья и позванивая украшениями, улыбнулась, потупила глаза…

– Что ж ты, матушка, за купцов иноземных дочку родную заповыдала, – начала обычное причитание Илма, и чем дальше говорила, тем больше удивлялась чистоте и спокойствию своего голоса, словно знала все, что должно сказаться. Слушала себя и чувствовала, как завороженно слушают ее руотси, даже не понимая, возможно, всех слов, и как улыбки восхищения растягивают их задубевшие рты. Скользнула взглядом по их лицам, полыхнули огнем глаза навстречу. Вновь потупила очи, подняла руки с вышитым полотенцем, подошла, поклонившись, к Хельги:

– Коли баню топить, коли париться, стару жизнь выводить и избавиться, осушить мои слезы пусть жених приготовится и за мной пусть придет, поневолится.

* * *

Следующим утром, когда туман не пожелал уходить с полей, Инги с подарками и новым полотнищем, данным ему Руной в обмен на придирчиво проверенное полотенце Илмы, пришел с Эйнаром и друзьями за невестой, к дому ее матери. Моросил мелкий-мелкий дождь, наполняющий влагой весь воздух. Стоя на дворе, они долго со смехом препирались с подружками невесты. Молодежь не хотела выдавать невесту, особенно усердствовал тут Тойво с лесными ребятами, доведя Инги чуть ли не до ярости, на что Эйнар тихо-тихо пообещал другу, что расквасит вечером Тойво рожу за все его издевательства.

Невеста же отвечала из-за дверей родительского дома, что пусть земля раскиснет болотом прямо во дворе так, что никто не сможет из него выбраться, и что пусть деревья колючие загородят дом ее так, что никто не сможет через них продраться, и что пусть гроза набежит так, что скроется лебедь от сокола востроглазого, – но не выйдет она подобру, по-хорошему к охотникам…

Ее все-таки выманили посмотреть одним глазком на гостинцы, и она тут же попалась под вышитое покрывало Инги. Дру́жки жениха дали выкуп, и Гордая Илма позвала гостей в ригу, где уже ждали столы с угощением.

После подарков и укоров невеста встала, попрощалась с домом и подругами и в сопровождении толпы родственников и лесных людей, воющих праздничные песни, двинулась вслед за женихом через поля мимо желтеющих опушек леса к дому Инги, к дому будущей жизни. Правда, волосы стричь ей пока не будут, походит она в девичьей красе до возвращения Инги из похода.

* * *

Вот скамеечка, на которой они целовались с Инги. У межевого камня встретили их Хельги и Гутхорм с людьми.

Проводили к дому. Столы уже были накрыты, но сначала молодых обвели вокруг дома и подвели к кузнице. Хельги выгнал спрятавшихся там мальчишек и остался один с молодыми. Там, в черной полуземлянке с заросшей травой крышей, кузнец скрепил их договор по-своему.

Народ с любопытством ждал снаружи. Гутхорм улыбался в бороду, вспоминая, как Ивар, отец Хельги, когда-то освящал его с первой женой своим молотом, водил вокруг очага и скреплял их руки над огнем. Воздух, вода, земля и огонь освятили их союз. Кузнец – мастер времени, помогающий своими кознями превращаться руде в железо, а тому застывать в клинке с узорами инея и бронзе оборачиваться искусной красотой.

Молодые вышли, щурясь от неожиданно выглянувшего солнца. Уставшая до крайности Илма чувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Все это столь занимательное со стороны действо теперь изводило ее, и она лишь терпела и мечтала, чтобы все быстрее кончилось. По спине между лопаток стекали капли пота. После коротких обрядов молодых ввели в дом и наконец усадили.

Пользуясь свадебным правом мужчины и женщины, парни и девчонки расселись вперемежку, тесно прижимаясь друг к другу. Женщины – в ярких покрывалах на головах, все как невесты, мужчины – в крашеных рубахах, в многочисленных украшениях из бронзы и серебра, янтаря и сердолика. От терпеливой торжественности не осталось и следа. После застольной молитвы расхватали еду, словно три дня не ели. На третьем поднятии чаш, когда гёты пьют за Фрейра, за урожай и приплод, молодые встали и в сопровождении родителей отправились к своей новой постели, отделенной от общего стола расшитым ковром.

Перед постелью, покрытой покрывалом такой красоты, какой Илма никогда прежде не видела, она вдруг испугалась, что их заставят прямо сейчас возлечь перед всеми. Инги сел на край постели, и она разула его у всех на виду, посматривая снизу в его темные глаза, чувствуя, как щеки разгораются румянцем. Тут всех вновь пригласили к столам, и молодых оставили наедине. Илма наконец заулыбалась.

Она хотела задуть светец, но передумала, повернулась к Инги и, улыбнувшись, стала распоясываться, скинула передники-полотенца, верхние юбки, крученые запястья из серебра. Инги засуетился. Пока он стягивал с себя рубашку, она вылезла из всех юбок и из длинной нижней рубахи. Звякнув оставшимися на шее украшениями, бросилась на постель. Золотые волосы размахнулись тенями на подушках, височные подвески мерцали вдоль раскрасневшихся щек, и покрытая мурашками матовая кожа пряталась под кружевом бус.

Инги обернулся к ней. Тени ее тела, блеск серебра, переливы ее волос и огонь из-под ресниц. Его рука медленно коснулась ее бедра. Она лежала, раскинувшись на ложе, красивая и вечная – такой она всегда будет для него и для всего мира, с этой улыбкой из-под полуприкрытых глаз.

Его рука медленно прошла к животу, так что мурашки опять побежали по ее телу, и легла на переливающийся светом тайный пояс. Этот пояс, который передаст ему ее силу, ныне он снимет и с ним пройдет все, что сможет, и до тех пор, пока хватит сил. Пояс, с которым он когда-нибудь, если на то хватит удачи, будет погребен.

* * *

Они вернулись к ярко горящему огню под общий одобрительный шум. Всех занимало, что они так долго там делали. Может быть, Инги не знал, что делать? Да уж точно не знал! Видно, тесемки на штанах не развязывались! Или никак не мог попасть туда, куда нужно… Нет, просто Илма забилась от него под лавку… Угу, и он все это время выковыривал ее оттуда… Попал? Ну, ты молодец, надо же, попал! Илма, ты довольна? Наши гётские мужики знают толк, да…

Красные лица пьяных гостей выражали восторг от собственного остроумия. Все наперебой провозглашали пожелания, все пили не переставая. Мальчишки, поставленные подносить еду и питье, вскоре сбились с ног. Наконец пожелания утихли, разговор вернулся в прерванное появлением Инги и Илмой русло. Говорили о войне.

Говорили о кораблях, об оружии и ранах, которое оно наносит, о походном счете, раскладе еды, днях пути, сменах гребцов, о торговле там-то и тем-то… Вспоминали о том, где кого потеряли и как кто умер – от потери крови, переохлаждения, по глупости или медлительности, кому что отрубили, сломали, вывернули наружу…

Илма переводила взгляд с одного говорящего на другого. Эти безумцы говорили о чем-то не имеющем отношения к жизни. Ее Инги должен растить репу и рожь, охотиться и ловить рыбу, готовить дрова, чинить постройки и изгороди, заботиться о скоте и учить разным играм их детей.

На мгновение Илме показалось, что она сидит в подземелье, с маахийсами, подземными духами, на пиру у смертной Маналы-реки. Серым подернуты их глаза, серым осыпана одежда, серыми кажутся лица.

– Да, поспешил наш Инги! – расслышала она речь Оттара. – Ведь там, на Лауге-реке его ждут Скули-ярл со своей приемной дочерью Ингигерд!

– Теперь она невеста не самая завидная, без приданого вряд ли кому нужна!

– Красивая, я тебе скажу, девушка! – не унимался Оттар.

– Просто ты не видел раньше таких темненьких!

– Да всяких я видел! И глаза у нее зеленые, а не черные! А кожа очень светлая! Ну а волосы не темней, чем у Инги, – огрызнулся Оттар.

– Девчонка действительно хороша, – поддержал его Альвстейн. – Правда, Ульв? Ты думаешь, наш Инги не пара конунговой дочке? Смотри, какой молодец! Хергейр-конунг был бы счастлив породниться с таким парнем, как наш Инги!

Все засмеялись, только Илма сжала губы.

Глаза Илмы столкнулись с жестким взглядом серых длинных глаз Салми. Та насмешливо смотрела на нее и отвела глаза не куда-нибудь, а на Инги. Илма побледнела. Позавчера еще эта соперница резвилась с ее мужем, как доложили ей соседские девчонки. Мужчины продолжали говорить ни о чем, а лицо Илмы с каждым их словом становилось все более суровым.