В мою кровь проникла болезнь. Сейчас, когда я пишу, меня уже лихорадит. Базилиус говорит, что избавиться от заразы можно, лишь закончив дело ведьмы. Самая настоящая сделка с дьяволом. Амброз Дрейкфорд может либо спасти свою шкуру, либо разрушить замыслы ведьмы, намеревавшейся каким-то образом навредить людям.

Я сделал бы выбор не колеблясь, если бы речь шла только обо мне, но, увы, это не так. Базилиус – с немалым удовольствием – сообщил мне, что проклятие поразило не только меня, но и весь мой род. Пока задача ведьмы остается невыполненной, болезнь будет передаваться от моих детей к внукам и правнукам. Я схожу с ума при мысли о том, что Генри и Эдвард – или, не дай бог, крошка Шарлотта – будут страдать так, как я.

И поэтому я вынужден был сделаться учеником ведьмы. Я собрал ее уцелевшие пожитки, попытался разобраться в них и, пользуясь советами демона-хранителя, начал действовать…

А. Дж. Д.».

«9 мая 1688 г.

Сегодня десятая годовщина смерти отца. Сын должен скорбеть, но я не могу заставить себя испытывать подобающие чувства. Во всем, что сейчас происходит, виноват отец. Из-за него я вынужден был оставить свой пост в Гарварде, а Эдвард уехал из страны на поиски средства, необходимого для избавления от злых чар. Да поможет ему Бог; только он еще в состоянии показываться на публике, поэтому он – наша единственная надежда. Конечно, если указания отца имеют хоть какую-то ценность. Мы должны молиться об этом. А я заперт в этом доме несчастья, как заключенный, и пачкаю бумагу в темноте. Мое тело покрыто отвратительными бубонами. Марта – благородная женщина, она не жалуется, а ребенок – наше единственное утешение. Базилиус имел наглость поздравить нас с ее рождением. Я бросил его письмо в огонь, но дьявольская бумага не горит. Я не рискну оскорбить Хранителя снова, потому что боюсь его. Бывают ночи, когда мне кажется, что он здесь, в доме, что он наблюдает за нами. Что до Тесс, девочка здорова, и на ее розовом личике я уже вижу черты Дрейкфордов. Конечно, я часто размышляю о том, что ждет ее в будущем. С моей стороны было непростительным грехом заводить ребенка, обрекать другого человека на страдания. В моменты слабости я виню Марту в том, что она вышла за меня замуж. Должно быть, ее охватило временное помешательство. Или же ее околдовали. Глядя на себя, я опасаюсь, что так оно и было. Она уже говорит о том, чтобы вернуться к родичам в Бостон. Девочка плачет внизу. Марта в поле с Лиззи, единственной оставшейся у нас служанкой. Я сам успокою Тесс. Одному Богу известно, долго ли еще она сможет выносить мой вид…

Г. Дж. Д.».

«13 декабря 1729 г.

Я меняюсь. Дело не в волдырях, какие были у отца и тети Шарлотты. Это изменение глубже. Страшнее. Мне все время снится кровь. Реки крови, текущие по Хексенвауду. Я чувствую сильное желание… Нет, я не хочу говорить об этом. Правая рука плохо слушается меня. Левая уже потеряла форму и напоминает звериную лапу. Она ужасна на вид, но обладает огромной силой. Элис Схейлер увидела мою руку, торчащую из-под шали, и вскрикнула. Желание ударить и придушить ее было невыносимым. Боже, мне страшно. Я должна вырвать у хранителя объяснение. Может быть, Базилиус сможет сказать, почему именно меня выбрали для этого испытания…

Тереза Д.».

«26 апреля 1758 г.

Вчера я убил. Думаю, это не последнее мое убийство. Траппер, охотник на пушного зверя. Он наткнулся на меня в лесу. Мой вид напугал его, и он прицелился в меня из ружья. В два прыжка я добрался до него. Лошадь едва не ускакала, но я догнал и убил ее, бедное создание. Я обжирался несколько часов, но по-прежнему испытываю муки голода. Это невыносимо. Горы плоти недостаточно для того, чтобы утолить его…

На прошлой неделе Джон вернулся с ожерельем, которое он купил у какого-то гарпунщика, плававшего в южных морях. Джон говорит, оно принадлежало вождю, царьку крошечного острова. Джон верит, что оно поможет. До него также дошли слухи о том, что неподалеку от Салема в земле зарыты какие-то древние магические предметы, и он намерен поехать туда в следующем месяце. Он так доволен своими успехами, что я не могу заставить себя признаться в убийстве. Это сломает его. Что касается траппера, я похоронил то, что от него осталось, около Ведьминого Камня. Ведьмин Камень сделал это со мной, поэтому Камень должен хранить мои тайны.

Томас».

«19 июля 1767 г.

Случилось то, чего мы боялись. Дядя Том сегодня убил одного из деревенских жителей, мальчика из семьи Фэрроу, который вел домой ягненка, заблудившегося на горе. Мы с Полом похоронили тело. Том плачет в хлеву. Впервые за несколько лет я увидела его без тряпок, в которые он обычно кутается, и его вид привел меня в ужас. Моего дядю уже нельзя назвать человеком. Более того, я с трудом могу поверить в то, что когда-то он был человеком. Эти отростки у него на спине… Как могильные черви. Мне будут сниться кошмары. Тому пятьдесят, а мне двадцать три, но я не знаю, сколько мне осталось. Мне жаль его, и еще жаль бедного Фэрроу. Хоронить было почти нечего. Я даже не могу представить, что сделают деревенские. Наши мужчины готовятся к обороне.

Уилла Д.».

«26 сентября 1818 г.

Сегодня закрыл мать в хлеву. Это было необходимо. Она слаба рассудком, но проявляет такую хитрость, какой я раньше не замечал за ней. Мне пришлось нелегко. Я вынужден был столкнуть ее в яму, а рука у меня еще на перевязи после похорон Бена Рейтера. Будь проклята эта деревня. И мне плевать, что говорит преподобный. Мы не единственное Зло здесь, в горах. Если сатане нужны грешники, он в избытке найдет их в Схемердале. От Каролины плохие новости. Базилиус говорит, что этот индейский пояс бесполезен. Нет в нем никакой магии. Думаю, придется начинать все сначала. Пытаюсь сохранять присутствие духа ради остальных, но моя вера слабеет. Что, если Амброз ошибся? Что, если «дело» ведьмы – это обман, вздор, шутка, и над нами смеются в Аду? Меня бы это не удивило. Я не доверяю этому Хранителю.

Исайя Д.».

И таких записей в дневнике были десятки. Каждая по отдельности наводила ужас, но, прочитав все подряд, Мэгги перестала что-либо чувствовать. Потрясение было слишком сильным. Тем не менее она сделала кое-какие выводы. Многие Дрейкфорды пытались избавиться от проклятия до появления видимых признаков. Они уплывали из Америки на торговых и китобойных судах, путешествовали по континенту верхом. Путешествия забрасывали их в самые дальние уголки мира.

Борнео. Земля Ван-Димена. Индия. Норвегия. Перу.

Некоторые умирали в чужих странах. Другие возвращались домой с кусочками кости или сосудами, которые якобы содержали магию, – все для того, чтобы выполнить «последнюю волю» ведьмы. Но ничто не помогало. Один за другим они заболевали и превращались в отвратительных, кровожадных чудовищ. Один за другим чужаки, которые становились отцами или матерями новых проклятых, покидали ферму Дрейкфордов и возвращались в родные места: в Бостон, Провиденс, Филадельфию, Олбани… Но дети оставались, навеки прикованные к Ведьминому Камню.

После Гражданской войны записей стало меньше. В 1868 году некий Филип Дрейкфорд, двадцати девяти лет, сошел с ума и поджег дом; во время пожара погибла большая часть семейного архива. Среди уничтоженных бумаг были оригинальные указания Амброза Дрейкфорда относительно заклинания ведьмы и способов разрушить чары. Мэгги дважды просмотрела оставшиеся документы в поисках намеков или ключей, которые могли от нее ускользнуть. Но ничего не нашла.

Она изучила письма первого хранителя проклятия, но они не пролили свет на это дело. Все письма были написаны канцелярским почерком и содержали один и тот же текст:

«От имени Древнего и Инфернального Общества поздравляю вас с появлением на свет прямого потомка Амброза Дрейкфорда. Согласно инструкции проклявшего имя ребенка занесено в наши книги в качестве носителя Проклятия Дрейкфордов.

От нас невозможно скрыться и невозможно избавиться.

Базилиус, Хранитель № 786».

Последняя запись в дневнике была датирована 23 января 1919 года и была написана человеком, который, судя по почерку, находился на последней стадии болезни. Мэгги смогла разобрать несколько слов:

«Уходи. Должен… Пожалуйста. Вниз, вниз… Отправьте меня ВНИЗ!!! Сны… Не могу оставаться… Пожалуйста… Я люблю вас… Боже, пожалуйста. Прочь отсюда. Я не хочу… Люблю!»

Мэгги какое-то время смотрела на лист бумаги, а затем положила его в стопку к остальным. Потом взяла челюсть, повертела ее в руках, рассматривая сеть тонких трещин. Зачем приобретать и тем более хранить такой зловещий предмет? Неужели ее предки считали, что эта челюсть – магическая? Может быть, она принадлежала какому-то святому, который с ее помощью читал священные тексты?

Она отложила челюсть и взяла дагерротип. Мэгги смотрела в невидящие глаза мертвого ребенка. Это было жуткое изображение, но она не могла отвести взгляда. Мальчику было не больше четырех лет. Она вспомнила Комка в этом возрасте: вспоминала, что он много спал – прямо как соня; вспоминала его постоянно взъерошенные волосы, мягкие, теплые пальчики, хватавшие ее за руку. Мэгги не могла себе представить, как она будет жить, если потеряет его. Она размышляла о ребенке с портрета. Как его звали, отчего он умер? Наверное, он приходился ей дальним родственником, каким-нибудь троюродным дядей. Может быть, он был сыном Филипа, того Дрейкфорда, который сошел с ума и сжег ферму.

Сжег все, кроме этой фотографии.

Когда от дров в камине остались лишь угли, Мэгги заметила, что мать стоит, прислонившись к дверному косяку, и задумчиво смотрит на нее.

– Ты все прочла?

Мэгги кивнула.

– Не возражаешь, если я сяду?

Мэгги не возражала.

Миссис Дрейкфорд села за стол напротив дочери и осторожно взяла у нее из рук дагерротип. Она мельком взглянула на изображение, потом убрала его с глаз долой.

– У тебя есть вопросы?

– Да.

– Хорошо. Я отвечу, если смогу.

Мэгги не сразу смогла подобрать нужные слова. В конце концов, она остановилась на одном:

– Почему?

– Почему я скрывала это от тебя?

Мэгги покачала головой.

– Почему ты осталась?

Элизабет Дрейкфорд ответила не сразу. Она расправила плечи и принялась раскладывать на столе извлеченные из ящика предметы, как товары в витрине магазина.

– Потому, что у меня есть дети, – наконец, произнесла она. – Потому, что я нужна твоему отцу. Я не из тех, кто пытается уклоняться от ответственности.

– Ага, – буркнула Мэгги, – но неужели тебе ни разу не хотелось уклониться?

– Позволь мне не отвечать на этот вопрос. Иногда матери прибегают к Пятой поправке^[12]. Придет время, и ты поймешь.

Смех Мэгги яснее всяких слов говорил о ее отношении к материнству. Она ткнула пальцем в забинтованную руку и почувствовала жжение.

– Я ни за что не соглашусь передать это по наследству. Честно говоря, я все-таки не понимаю, почему ты осталась, и уж совсем не могу понять, зачем ты согласилась на второго ребенка.

Мать ничего не ответила. Мэгги смотрела ей в лицо.

– Ты когда-нибудь сожалела о том, что родила нас? – спросила она.

Во взгляде матери вихрем пронеслись самые разнообразные эмоции. Уголки ее рта опустились. Мэгги стало стыдно. Это был не вопрос: это было оскорбление.

– Неважно, – сказала Мэгги. – Мы здесь.

– Верно, – ответила мать. – И это тоже здесь. – Она кивнула на ящик. – Мы совершили ошибку, показав его тебе?

– Нет, – совершенно искренне ответила Мэгги. – Я хочу знать правду, даже самую страшную и жестокую.

Мать обвела жестом разложенные на столе предметы.

– Ну что ж, вот она. Правда. Прямо перед тобой. И что ты думаешь?

Мэгги посмотрела на «коллекцию».

– Я думаю, что она неполная.

Миссис Дрейкфорд кивнула.

– Я просматривала содержимое этого ящика сотни раз, искала любую зацепку, хоть что-нибудь полезное. Но там ничего нет, Мэгги. Что-то есть, но не то, что нужно. Здесь достаточно сведений для того, чтобы человек мог пуститься в путь, но не хватает указаний, чтобы куда-то прийти. Если и были какие-то «инструкции» или «тайный рецепт», они потеряны.

– Но Ласло…

– Ничего не знает, – перебила мать. – Ты даже не представляешь, как я обрадовалась, когда он сказал, что является хранителем проклятия! Наконец мы получим хоть какие-то ответы, думала я. Но этот Ласло… – Она покачала головой. – Полное разочарование – это еще мягко сказано. По крайней мере, Базилиус был в курсе дела.

Мэгги покосилась на стопку красных конвертов.

– А что с ним случилось?

– Понятия не имею. В последний раз он написал после рождения Эдит Дрейкфорд, в 1918 году.

Мэгги подумала.

– Ты заметила, что положение меняется в худшую сторону?

– Что ты имеешь в виду?

– Первые Дрейкфорды просто болели. Генри Дрейкфорд, Эдвард. У них были какие-то язвы, или проказа, что-то в таком духе. И только через несколько поколений Дрейкфорды стали превращаться в… – Мэгги запнулась. Ей не хотелось произносить это слово вслух. «В монстров».

– И еще, это теперь начинается раньше. – Она заглянула в дневник. – Генри успел поработать преподавателем в Гарварде, прежде чем у него стали появляться признаки проклятия. Должно быть, он серьезно заболел только в тридцать, тридцать пять.

Мэгги подняла пораженную руку.

– Мне девятнадцать. Почему так рано?

– Хороший вопрос, – сказала Элизабет Дрейкфорд. – Может быть, Ласло сумеет на него ответить. – Она посмотрела на часы на каминной полке. Перевалило за полночь. – Нам не мешает немного поспать. Тебе это больше не нужно?

– Пока нет.

Женщины убрали вещи и бумаги в ящик. Мэгги вернула челюсть в ячейку.

– Значит, дядя Дейв прочитал эти письма и решил… уйти?

– Его нашел твой отец, – тихо произнесла Элизабет. – Он понятия не имел о том, что Дейв обнаружил ящик. Он думал, что тщательно спрятал бумаги. Осознание того, что он виноват в смерти брата, едва не сломило его. Конечно, матери у них были разные – твоя бабка бросила Билла и ушла через неделю после его рождения, – но Дэвид всегда оставался его малышом. Его любимчиком. Твой отец обожал его. – Мать горько вздохнула и покачала головой. – Как будто ему без этого было мало несчастий.

Мэгги смотрела на документы.

– Что ж, теперь я их увидела. Ты боишься, что я…

Фраза повисла в воздухе. Миссис Дрейкфорд закончила складывать документы в ящик, потом устремила на дочь проницательный взгляд.

– Боюсь ли я, что ты тоже «уйдешь»? Нет, Мэгги. Не боюсь. Ты не такая.

– А какая я? Сильная?

Мать слегка улыбнулась.

– Ты слишком упряма для этого.