Henry David Thoreau

Walking

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

Хождение в глушь

Представим себе далекие время и место: вечер среды 23 апреля 1851 года – городок Конкорд, штат Массачусетс. Из проживавших в нем двух тысяч человек несколько десятков собрались в местной унитарианской церкви на очередную лекцию по программе Американского лицея. Этот почтенный институт, созданный для распространения полезных знаний, за четверть века существования распространился в разные штаты, но именно в Массачусетсе процветал как нигде. Тут было кому поддерживать начинание ежегодными взносами, было кому слушать лекции и было кому их читать: сам Ральф Уолдо Эмерсон, известный всей Америке оратор и эссеист, жил в Конкорде и выступал перед земляками не только охотно, но и бесплатно. Генри Дэвид Торо, лектор, поднявшийся на кафедру в тот апрельский вечер, тоже был из местных, – младший член эмерсоновского кружка трансценденталистов, многим присутствующим знакомый по-соседски. Отец его держал карандашную фабричку, небольшое семейное производство, – сын отучился в Гарварде, но за пробежавшие с тех пор полтора десятилетия ничем не отличился и даже профессии себе не выбрал. Жил в родительском доме или временами в доме Эмерсона в качестве секретаря и помощника, подрабатывал то учителем, то землемером, а то еще, по собственному выражению, «инспектором ливней и снежных бурь». Последнее подразумевало многочасовые прогулки по окрестным лесам и полям, без цели, какой-либо выгоды и почтения к чужим заборам. На ходу и по пути он что-то записывал, на полях шляпы приносил домой ботанические образцы. Иногда путешествовал дальше – по рекам Конкорд и Мерримак, в леса Мейна, на полуостров Кейп-Код, – но тоже недолго и тоже без определенной цели. Самую знаменитую из своих экскурсий Торо предпринял на Уолденский пруд – всего в паре километров от города, пятнадцать минут быстрым шагом. Весной 1845 года, позаимствовав у соседа топор, он соорудил там скромное жилище общей площадью четырнадцать квадратных метров и День независимости США, 4 июля, отметил переездом. У пруда он прожил два года, два месяца и два дня, наблюдая за природой, размышляя и работая над текстами сразу двух книг, из которых первую – «Неделю на реках Конкорд и Мерримак» – опубликовал на собственные средства в 1849 году. Затея оказалась неудачной: из тысячи заказанных экземпляров несколько десятков были раздарены, еще пара сотен распродана постепенно, а оставшийся тираж издатель Джеймс Мунро в 1853 году выслал автору, чтобы освободить чердак. Автор описывал ситуацию с горькой иронией: располагаю домашней библиотекой в девятьсот томов, из которых семьсот сам же и написал, – разве не удовольствие для писателя созерцать ежедневно плоды собственного труда? Неудивительно, что книгу «Уолден», вторую из написанных на пруду и в итоге главную в его жизни, писатель не выпускал из рук аж до 1854 года: правил, переделывал снова и снова, о публикации говоря не иначе, как с подчеркнутым равнодушием. Например, он сравнивал себя с кустом барбариса, который озабочен исключительно производством плодов, а не тем, оценит ли кто их сладость.

При жизни Торо остался малоизвестен, прослыл чудаком и приобрел репутацию, буквально сотканную из противоречий: домосед, которому не сиделось на месте, интроверт с радикальной социальной позицией, преданный друг и радетель за человечество, подозреваемый в мизантропии. С лекциями он выступал чаще, чем публиковался, но всё равно редко: семьдесят четыре раза за двадцать лет (Эмерсон – правда, за сорокалетнюю карьеру, – более полутора тысяч раз). Пошутил однажды: читаю лекции так, чтобы не позвали вторично, и благодаря этому не повторяюсь. Что ж, судя по сохранившимся суждениям слушателей, оратором Торо был неважным: бубнил, глядя в рукопись, говорил интересно, но зачастую темно, растолковывать себя даже не думал и еще меньше стремился потрафить вкусу аудитории. «Лектор всерьез обращается лишь к тем, кто ему самому подобен, приспособление к публике с его стороны – не более чем вежливость»^[1], – так он комментировал в дневнике эту вполне принципиальную свою стратегию. И хоть иронии, поэзии, остроумия, юмора в его речах содержалось с избытком, были они того сорта, что не всяк расслышит.

Большинство произведений Торо созревали путем многократных преобразований: подорожные заметки переносились в дневник, дневниковые записи давали материал для лекций, лекции превращались со временем в печатные тексты. Так получилось и с лекцией, которую вам предстоит прочитать: изначально Торо возлагал на нее большие надежды (на первой странице рукописи, использованной в апреле 1851 года, написал: «Я полагаю это своего рода введением ко всему, что, возможно, напишу в будущем»^[2]), и в дальнейшем читал в разных аудиториях не менее десятка раз. В июле того же года, вскоре после собственного дня рождения, оставил в дневнике такую запись: «И вот мне тридцать четыре, а жизнь едва ли началась. Как много ее таится в зародыше! Столь велик разрыв между моим идеалом и нынешним состоянием, что я, можно сказать, еще не родился. Есть чувство сообщественности, но сообщества нет. Жизнь слишком коротка, чтобы преуспеть в ней каким-то определенным образом. И едва ли подобное чудо может постичь меня в следующие тридцать четыре года. Похоже, что времена моего духа сменяются медленнее, чем в природные сезоны, – я живу в другом ритме, но против ничего не имею. Круговорот состояний в природе, даже моей собственной, протекает не в пример быстрее, но разве это обязывает меня к спешке? Пусть всяк шагает под музыку, которую слышит, в своем особом ритме. Разве важно, чтобы внутреннее мое созревание происходило с быстротой роста яблони? Или дуба? Разве не может моя природная жизнь, в той мере, в какой она также и сверхприродна, быть лишь весенне-детской фазой жизни моего духа? Стоит ли поторапливать весну в лето? Разве не лучше пожертвовать завершенностью, слишком поспешно и мелочно достижимой здесь, ради полноты, достигаемой там?»^[3]

Этой бережной ненасильственностью отношения к жизни можно восхититься, но… в распоряжении Торо не было следующих тридцати четырех лет. Туберкулез в позапрошлом веке был смертельной болезнью, и весеннее начало жизни оказалось ее кульминацией. В конце 1850-х здоровье резко ухудшилось, и зима 1860/1861 года оказалась его последним лекторским сезоном. Уже в виду неизбежного конца в январе 1862-го он получил от Джеймса Филдса, редактора бостонского журнала The Atlantic Monthly, предложение – дать небольшой материал для публикации (возможно, то был результат благотворительного вмешательства Эмерсона). Решено было подготовить к печати четыре лекции, но времени, увы, не осталось. 11 марта рукопись отправилась к Филдсу, однако полученную от него издательскую верстку читал, скорее всего, уже не сам Торо, а помогавшая ему сестра София. Так эссе, которое он полагал введением, стало первой посмертной публикацией. Теперь впервые она становится доступна по-русски.

В связи с этим стоит заметить, что перевод прозы Торо труднее, чем чтение, и так же труден, как перевод поэзии. Играющий метафорами текст рассчитан на активное соучастие читателя – он скорее побуждает к производству смысла, чем его в себе заключает, и, по сути, исключает однозначность прочтений. Взять хотя бы название лекции, изначально – двойное: Walking, or The Wild^[4]. Оба слова просты, куда проще, но трудно найти им точные аналоги. Вариант «Прогулки» оправдан тем, что совпадает с названием книги, в которой эссе было опубликовано почти сразу вслед за публикацией журнальной^[5]. Глагол «walk» в английском языке может быть также и существительным, а форма «walking» использована в данном случае очень осознанно. Торо интересует процесс, сама природа того повседневно-привычного действия, которое мы осуществляем, ступая поочередно ногами и ежесекундно балансируя между падением вперед и восстановлением равновесия.

Хождение как приключение

Встав на ноги шесть миллионов лет назад, человек во многом благодаря этому обрел способность говорить, думать, творить и долгое время не знал иного способа перемещения в пространстве. Потом придумал использовать дополнительную силу и стал передвигаться верхом, в экипаже, поезде, автомобиле, автобусе, самолете. Но чем совершеннее и доступнее становились транспортные средства, тем заметнее пешее движение стало ассоциироваться уже не с бедностью и низким социальным статусом, а, наоборот, с привилегией – наличием досуга, свободы и навыка ими распоряжаться. «Ходьба таит в себе нечто такое, что оживляет и заостряет мои мысли, – писал Руссо в «Исповеди», – я почти совсем не могу думать, сидя на месте; нужно, чтобы тело мое находилось в движении, для того чтобы пришел в движение и ум»^[6]. Неспешность прогулки располагает пешехода к сосредоточенности и наблюдательности, говорит косвенно об интеллектуальной автономии и эстетической чуткости. А как разнообразны и выразительны стили гуляния – от строгой методичности Канта до вдохновенной стихийности романтических «прогульщиков», как Гёльдерлин, Вордсворт, Кольридж. Им наследовали городские фланеры, сюрреалисты с их блужданиями, ситуационисты с их дрейфами и так далее, вплоть до современных практиков walking art. Так складывалась традиция, в которой прогулка – не аристократический променад, не буржуазный моцион для здоровья, не полезно-познавательная экспедиция, не детективное разыскание… что же? Форма полноценного присутствия в мире, – когда сознание, тело и среда, мысль и движение соединяются, как ноты в едином аккорде, под знаком взаимной рефлексии.

Соседи и знакомые Торо вспоминали его шаг – широкий (хотя ростом он был невысок), ровный, легкий, – шаг, в котором не было танцевальной грации, а было что-то «индейское» или «солдатское». Шагом он часто пользовался как естественной мерой длины, работая землемером, но больше ценил в прогулках импровизационное качество. Упорно предпочитал бездорожье и всячески избегал очевидных удобств, сопряженных со «следованием за»: «Поверхность земли мягка и легко принимает отпечатки человеческих ног, – читаем мы в финале „Уолдена“, – так обстоит и с путями, которыми движется человеческий ум»^[7]. Но оказаться в плену следа, отпечатка, пусть даже собственной ноги, тем более протоптанной тропы или наезженной колеи – это для Торо невыносимо. Тропа – плод привычки, дорога – результат властного освоения пространства, ни в том ни в другом он не видит ценности. К тому же дорога всегда ведет к полезной цели, будь то бакалейная лавка или извозчичий двор, а безлошадному, безземельному пилигриму такая цель опять-таки не интересна. Пеший странник независим от институтов, он представляет человечество в целом и сам себя относит к «четвертому сословию», состоящему из сообщающихся на расстоянии родственных душ.

Хождение в дикую природу (the Wild) Торо мыслит как приключение и путешествие, независимо от его протяженности. Об этом нам напоминает странная фраза в начале «Уолдена»: I have travelled a good deal in Concord. Впрочем, в переводе Зои Александровой она звучит уже не странно: мы читаем: «Я много бродил по Конкорду» – и перестаем чувствовать драгоценный парадокс близи-как-дали. Убежденность в том, что из любой точки можно с легкостью попасть на край земли, где не ступала нога человека, превращает простейший акт – пойти пройтись – в род религиозной практики. Готовясь к прогулке, объявляет нам Торо, надо оставить отца и мать, сестру и брата, детей и друзей, раздать долги, написать завещание, освободиться от всех мирских обязательств…

Глушь как граница