Глава 4: Прививка и заражение

Воздух в подвальном зале прохладен и стерилен. Шема стоит напротив манекена из спрессованной рисовой соломы, обтянутого прочной тканью, имитирующей кожу. Его тело в движении – это отточенная механика. Ничего лишнего. Русые волосы, чуть отросшие, прилипли к вискам от пота. Он делает взмах рукой. Из пор на его костяшках вырываются три тонких, алых шипа. Не иглы, а именно кинжалы, длиной с ладонь, с лёгким изгибом и четко выраженным лезвием и рукоятью из сгущенной крови. Они летят бесшумно, с гибельной точностью, и вонзаются в манекен: в шею, в солнечное сплетение, в бедренную артерию.

– Слишком медленно, – раздаётся голос Уноханы с затемнённой галереи. Она наблюдает, как всегда, – абсолютный аналитик в тени. – Формирование снаряда занимает 0,3 секунды. В бою с капитаном или лейтенантом это вечность. Кинжалы должны рождаться уже в полёте.

Шема кивает, не отводя взгляда от мишени. Он концентрируется на одном из кинжалов, торчащем из «шеи» манекена. Его синие глаза с чёрным ободком сужаются. Он не просто вонзил своё оружие – он инфицировал цель. Кровь из кинжала уже смешивается с соком соломы, имитируя процесс.

– Теперь контроль, – командует она.

Шема выдыхает и протягивает руку. Манекен начинает неестественно дёргаться. Его «рука» поднимается, пальцы из соломы сжимаются в кулак. Шема ведёт её плавно, но на лбу выступает испарина. Контроль над чужим телом через привитую кровь требует чудовищной концентрации и духовного давления. Кожа его лица начинает терять цвет, становясь фарфорово-бледной.

– Удерживай. И извлекай, – голос Уноханы звучит как холодный душ.

Шема сжимает свою протянутую руку в кулак. Из «ран» на манекене, а также из его «рта» и «глазниц» вытягиваются тонкие, багровые нити. Это не только его собственная кровь, возвращающаяся, но и «заражённая» субстанция цели. Нити сливаются в воздухе перед ним, формируясь сначала в щит-ротангу размером с тарелку, а затем перетекая в длинный, гибкий хлыст. Он щёлкает им, и хлыст с тихим свистом разрезает другой манекен пополам. Затем он отпускает контроль. Хлыст и щит растворяются в тумане, а его кровь, выполнив работу, тонким красным туманом втягивается обратно в поры его кожи.

Он тяжело дышит, опираясь руками о колени. Признаки перегрузки налицо: мертвенная бледность, в глазах – алое свечение, как тлеющие угольки. Русые волосы у висков кажутся почти прозрачными.

Из тени выходит Унохана. Она не хвалит. Она осматривает. – Лучше. Коэффициент полезного действия вырос на пятнадцать процентов. Ты научился забирать у цели не только контроль, но и массу для собственных нужд. Эффективно.

Она подходит ближе, чем обычно. Нарушает ту самую дистанцию в двадцать-тридцать сантиметров. И смотрит ему в глаза, в эти синие озёра, где плавают алые искры перегрузки.

– Но физическая усталость – не главный лимит. Лимит – здесь.

Она касается пальцем его виска, прикосновение холодное и безличное. – Контроль над другим сознанием, даже на таком примитивном уровне, истощает не тело, а душу. Ты чувствуешь отзвук чужой воли, пусть и подавленной. Это оставляет… осадок.

И тут происходит нечто новое. Шема, всё ещё отдышиваясь, поднимает на неё взгляд. И в этом взгляде, сквозь усталость и алые блики, проскальзывает нечто личное. Не благодарность ученика. Не страх подопытного. Что-то глубже, сложнее. Внимание, которое он ей уделяет, уже не укладывается в рамки «ученик-мастер». Он ловит себя на том, что изучает не только её техники, но и плавность её жестов, оттенок её тихого голоса в разных ситуациях, ту редкую, истинную улыбку, которая является лишь на мгновение, когда эксперимент превосходит ожидания. Это чувство – почти забытое, давно задавленное необходимостью выживать и подчиняться – начало прорастать сквозь шрамы и дисциплину, как первый хрупкий росток сквозь асфальт. Привязанность. Возможно, больше.

Унохана замечает это. Её аналитический ум регистрирует микросмещение его рейацу, едва уловимую теплоту в энергии, обычно холодной и сфокусированной, как скальпель. Она не отстраняется. Наоборот, её взгляд становится ещё более пристальным, как будто она обнаружила новый, неописанный симптом.

– Любопытно, – произносит она тихо, почти для себя. – Эмоциональная вовлечённость. Непредвиденная переменная.

Она отходит, давая ему пространство, но её глаза не отпускают его. – Это может быть слабостью. Привязанность ослабляет бдительность, делает уязвимым для контратаки на ментальном уровне.

Она делает паузу, и в её следующей фразе звучит не предупреждение, а… интерес. – Но также может быть и катализатором. Сильная эмоция – мощный источник рейацу. Вопрос в том, сможешь ли ты её контролировать. Или она начнёт контролировать тебя.

Она поворачивается к выходу. – На сегодня достаточно. Завтра мы начнём работу над ментальной защитой. Тебе нужно научиться выстраивать барьеры не только против внешних атак, но и против внутренних… помех.

На пороге она оборачивается. Её лицо в полумраке выглядит загадочным. – И, Шема… – её голос теряет лекторские нотки, становясь на удивление простым. – Тот факт, что ты способен на это чувство, после всего… это делает тебя более сложным образцом, чем я предполагала. И, следовательно, более ценным. Не дай ему тебя уничтожить.

Она уходит, оставляя его одного в прохладном зале, с телом, ноющим от усталости, и с душой, в которой бушует тихий, незнакомый шторм.

Шема смотрит на свои руки, которые только что управляли чужим «телом» и вытягивали из него сущность. Он думает о её пальце на своем виске. О её глазах, читающих его как открытую книгу. Это опасно. Чувствовать что-то к тому, кто видит в тебе в первую очередь «образец», «феномен», «ценные данные». Но он уже не может остановиться. Стремление к её знаниям, к её одобрению, к той бездне силы и понимания, которую она олицетворяет, смешалось с чем-то иным. Чем-то, что заставляет его сердце биться чаще не только от страха или напряжения.