ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ. И все же я не шпион. Я просто тот, кому интересно подглядывать за другими. Так я устроен. Таков мой ум. Я из категории тех, кому архиважно осмыслить увиденное. Здесь я естественен. Это генетическая черта. Это мое «Я» говорит во Мне. Такое любопытствующее «Я». Такое недремлющее. Возможно, я рожден, чтобы стать Наблюдателем. Ведь если мир существует, кто-то должен за ним присматривать. Ах да, мне возразят, скажут, что этой функцией наделен Бог. Тогда я у него побуду в помощниках.

КСТАТИ, О РИТМЕ. Известно, кроме ритма, существует темп. И вот тем, кто собирается заняться писательством, советы от автослесаря. Итак, погнали. Времени у нас вагон.

Для укомплектованности сидящего всей задницей на писательском поприще я рекомендую завести собаку. Во-первых, с собакой можно поговорить. Не то что с моим напарником. Интересно, куда он запропастился?

Но это еще не главное. Главное это когда вашей псине захочется по нужде. Вот тут-то и начинается любое художество. Объясняю на пальцах.

Вы гуляете с собакой, ваши шаги размеренны: топ – топ – топ. Это еще теория. Так вот. Если взять соответствующий темп, в башке (не у питомца, конечно) начинают появляться мысли: хоп! хоп! хоп! Вроде прыщей на интимных местах. Это конец теории.

Почти вся мировая беллетристика создана благодаря домашним четвероногим, точнее, их биологической потребности ходит на двор. Никто об этом секрете не говорит. Это хлеб прозаиков.

А дальше – практика. Но. В данной экспозиции важен один нюанс. Имя ему – Темп. Это как метроном для сопливого ложкаря детской школы искусств. Так вот.

Если темп суетливый, в голове скопом объявятся (как претенденты на похороны нувориша) тупые мысли, и вы станете автором дубоватых сочинений. Это логика.

Если же темп прогулки заставляет питомца скучать, почитатели вашего литературного дара начнут пачками выпадать от зеленой тоски в осадок. Это диагноз.

Но придет светлое время, и ваше усердие вознаградится. Вот тогда вы и напишите умную книгу. Как великий немецкий сказочник Фридрих Энгельс.

Но, кажется, напарник вернулся. И мне пора.

Это были советы писателям от автослесаря. Мы еще к разговору вернемся. Времени у нас вагон.

ПО УТРАМ я встаю со вздутым животом, так как обильная пища позднего ужина еще не переварена. Отупение заставляет меня, только проснувшись, хвататься за папиросу. Я полутруп, мне кажется, что не выдержу долго и заболею.

От частого курения комок в легких. После папиросы – кофе. Затем откисаю под горячим душем. Болит по утрам спина, нередко ссадины на руках. Но самое мерзкое живет в голове: ощущение, что тебя выжимают как мочалку, и платят за это так, чтобы ты только не подох, чтобы ты снова и снова примерял на шее лошадиный хомут.

Отупляющий режим труда. Двенадцатичасовая смена. Два дня вкалываем, два дня приходим в себя. Но, кстати, благодаря попеременному распорядку я имею возможность практиковать свою фотографию. Я то автослесарь, то фотохудожник. Веду двойную жизнь. А как хочется жить естественно.

НА РАБОТЕ первую часть дня ждешь обеда. Обед означает, что треть рабочего дня исчерпана. Потом дожидаешься семнадцати часов – времени большого перерыва. И остается потерпеть часа два-три в надежде, что мастер отпустит пораньше.

О работе не думаешь. Думаешь только про эти этапы дня. Неволя. По сути, вся трудовая общественная повинность и есть принудиловка. А стало быть, пролетарию, факт, терять нечего.

Взаимоотношения личность-общество на производстве просты. По Марксу, рабочий – торговец рабочей силы. Из этого следует, что пролетарий – особь пассивная. Армия работяг живет и дышит по принципу минимальных энергозатрат.

В этой среде встречаются, конечно, и чудаки-новаторы. Но мы с Николаем к ним ни коем боком.

ОДНАЖДЫ КОЛЬКУ принудили писать заявление на увольнение за систематическое нарушение трудовой дисциплины.

«Прошу уволить меня по собственному желанию по 33-й статье», – нацарапал коряво Колька.

Членов «пьяной комиссии» формулировка потешила. Не уволили. Подошли с пониманием.

Вернувшись в бригаду, Колька резюмировал: «Да они пьют больше меня!»

Кличка у Кольки – «Толстый». На работе одет в штаны, которые снизу основательно изодраны и потому представляют лохмотья. Вместо поясного ремня у Кольки Толстого хлопчатобумажный дамский чулок, изъятый из кучи ветоши. И этот экстравагантный аксессуар вечно свисает у Кольки из-под залатанной тут и там телогрейки. Грязный промасленный свитер и пивной Колькин живот дополняют портрет.

Движения у Кольки ленивые, речь вялая, как у сонного. Лишнего Колек не переработает, скорее схитрит, растянет работу, чем возьмется за новую. Себе на уме.

Любитель по возможности смыться пораньше с работы. Год уже как не пьет, но последнее время стал забываться, водочкой немного баловаться.

Наркологического стажа у Коляна 15 лет (с его же слов). Бывший кусок (иначе – прапорщик с окладом 100 рублей), уволен из армии за буйное пьянство. Армейские анекдоты у Николая его конек:

«Почему не побрился?!» – «Не успел». – «Меня не интересует, что ты не успел! Я спрашиваю, почему не побрился?!»

В моем обществе Николай тягостно молчалив. В окружении бывших собутыльников весел и словоохотлив. Заядлый телезритель. Романтических целей не имеет. Далеко не дурак. Хохмач по натуре, обожает подковырнуть других, это его развлекает. Любитель коверкать словечки, придумывать привычным словам аналоги. Хождение пешком (как способ передвижения) не признает. Ленив донельзя. К играм любого рода равнодушен. Не терпит домашних животных (с его же слов).

Колька только что вернулся к играющей по пятому кругу бригаде:

– Блины пошли, – подмечает Николай. Блины в мандавошке это плоские большие гайки, применяемые у нас в качестве шашек.

В ожидании конца перерыва Николай успевает рассказать мне очередной анекдот:

«Мама, жареной рыбы хотите?» – учтиво обращается персонаж анекдота, вероятно, сынок. «Хочу», – отвечает умиленно мама. «Ну встаньте и пожарьте», – говорит сынок. «Да где ж ее взять?!» – разводит руками мама. «Тогда лежите и не pizdite, МАМА».

С Колькой мы проживаем в одном районе. Практически по соседству. С разницей в пару-тройку кварталов. В зависимости, какими дорожками пойти.

И вот как-то после рабочей смены, возвращаясь домой в компании с Николаем, разоткровенничался я. О высоких материях… (Черт меня как будто тянул за язык.) О смысле жизни…

Этот разговор оказался досадной оплошностью с моей стороны. К тому же необратимой. С того дня Колька Толстый стал то и дело в присутствие всей бригады меня шпынять. Тема оказалась для Кольки благодатной, она забавляла его. Тогда же Колька Толстый стал и автором моего прозвища – Гимназист.

Обеденный перерыв закончен, бригада расходится по рабочим точкам. С Николаем мы сегодня в паре.

– Ну, пошли работать», – обращаюсь к Николаю я.

– Иди… – бросает флегматично напарник. – За меня… Ты ведь знаешь, как я обожаю работать…

Дежурная фразеология. Приколист, твою маму.

Порой мне кажется, что Колька силится понять мою жизненную позицию. Но не под силу Кольке сия задача. И Николай как бы озлобился. На мои взаимоотношения с жизнью. Обозлился на самого себя за то, что ни черта не может мои взгляды принять, даже на себе примерить (не его размер).

Такая защитная реакция. Рефлекторное отторжение такое. Агрессивная рефлексия на чужое благополучие (на одежды с чужого плеча).

ГАЗЕТА. БЫВШИЕ КОЛЛЕГИ. Мои глупые обиды на них.

Для них газета была рутинной работой. Для меня журналистика являлась творческим полигоном. Там я оттачивал собственные мысли, примерял на деле свои идеи.

Я придумал свою газету. Я придумал образ идеальной газеты. Я все сочинил… И потому мои переживания есть война моих грез с действительностью.

Окружающие рекомендуют мне приспосабливаться, пока позволяет возраст. Но это в корне противоречит природе Искусства. Художник не может приспособиться. Он вечно в конфликте. В противном случае он уже не Художник.

Я говорю о Художнике с большой буквы. Между Художником (с заглавной буквы) и художником (с буквы строчной) скрывается психологическая метаморфоза.

Состояние разногласия и подпитывает творческую одержимость. Адаптироваться – означает: к чему напрягаться? Смысл теряется: ведь уже все в норме – ты приспособился.

Удел Художника – конфликт. И никаких гарантий на перспективу.

Художник это состояние духа.

ХУДОЖНИК ЭТО СОСТОЯНИЕ ВОИНА.

МНЕ 42. СКОРО 43. Что я взял и сделал? Я пошел на капитальный риск. Я пошел ва-банк. Я пересилил свои страхи и сошел с привычной тропы. Я сошел к обочине, я теперь на обочине.

Я вижу, как летят мимо меня авто, я вижу, что скорости людей растут. А я? А я пошел ва-банк. На риск. Я пересилил свои страхи. Нет, я вовсе не спятил. Я просто прекрасно знаю: те летящие мимо меня люди в авто очень скоро найдут свой кювет. Я же, в отличие от них, найду свою колею.

ГРУСТНО.

Вечерами тоскливо.

Человек существо социальное.

В холодильнике бутылка «Столичной». И шмат колбасы. Захотелось Андреева угостить. Благо приятель проживает в соседней многоэтажке.

Короткий телефонный звонок, и вот мы с Игорем уже собрались. Чаевничаем (можно и так сказать). Интеллектуальный диалог двух не самых тупых (на этой кухне) людей.

– Пить хорошо – и не пить хорошо.

– А пить не будешь – с ума сойдешь.

– Верняк.

Когда-то с Игорем Андреевым мы трудились инженерами на большом заводе. Теперь ни Андреева, ни меня на том машиностроительном предприятии нет. Да и прежнего производства нет: Перестройка завод аннулировала. В остатке только старая дружба, початая бутылка водки да обрывки воспоминаний.

Не с каждым человеком можно абстрагироваться от реальности и порассуждать на вольные темы. С Андреевым можно.

На повестке тема сложных людей. Тема второго «я». Начатая в ожидании моего напарника Кольки Толстого. Колька это персонаж из первой (наружной) жизни. Я в настоящий момент (на кухне) проживаю вторую (параллельную) жизнь.

Все-таки зануда я. Дотошный. Щепетильный. Предпочитаю во всем законченность.

Есть вещи, которые полезно проговаривать вслух, не держать в себе. При этом совсем не важно, на кого выговариваться. Хоть на икону. Хоть на свою собаку. Да хоть на телеграфный столб. Лишь бы слушатель тебе внимал.

– Ты когда-нибудь задумывался про сортность людей, Андреев? О человеческой разносортице? О сложных людях? И о людях простейших?

Андреев как слушатель – вариант идеальный. Он внемлет терпеливо. Не спорит, не лезет со своим «я» в пузырь. Он как бы самодостаточен: у него собственные тараканы в голове.

И вот мы уже на примере известного нам обоим персонажа «обсасываем» тему человеческой разноликости. Философствуем, если по-научному. Чешем языками, если попроще.

Трудился в нашей службе один человек. Безвредный чел. Сварщик по имени Юра. Как специалист, сварщик Юра вызывал всеобщее недоумение. Потому и запомнился. Запал, залип в памяти народной.

– А ведь Юрик на предприятии трудился ни один год. За это время любая обезьяна научится, – подмечает Андреев.

– Любая научится, да не любая согласится на научение. Леность ума – она ведь программно зашита в физиологию, – направляю мысль в нужное русло.

– Термин «сортность» – цинично грубый: кому-то он покажется хамским. Ты понимаешь, Генуль, о чем я тут?

– Я понимаю. И соглашаюсь. Термин кому-то покажется оскорбительным. И все же: одни становятся «звездами», другие – бомжами. Что за сила разительно влияет на результат?