Глава 2. Живая вода

Пить хотелось так, что это мешало думать.

Глеб опустился на колени у края воды, зачерпнул пригоршню и понюхал. Пахло илом и тиной, ничем больше. Он отпил глоток, подержал на языке. Пресная. Мягкая, чуть сладковатая, с песком, который хрустнул на зубах. Он пил долго, пригоршню за пригоршней, и только потом позволил себе думать.

Пресная — значит, не озеро-накопитель, где к лету вода горчит. Мутная — значит, проточная и течёт оттуда, где размывает берега. Он присмотрелся. Мимо медленно проплыла камышинка, за ней клочок пены. Течение шло справа налево. Солнце поднималось над камышом на том берегу, прямо перед ним. Значит, он стоит лицом на восток, справа у него юг, слева север, и вода течёт с юга на север, к морю. Вверх по течению — юг.

К морю идти незачем. Люди живут выше.

Он проверил карманы жилета, как проверяют себя после падения. Блокнот и два карандаша. Очки в футляре. Складной нож с плоскогубцами, отвёрткой и пилкой. Зажигалка. Мёртвый телефон. Арафатка на шее, а под ней, на засаленном шнурке, бабушкин крестик — алюминиевый, лёгкий, как пуговица. Глеб носил его не по вере, а по привычке, как носят часы, которые давно остановились. Воды, еды и шапки не было.

Он пошёл вдоль протоки на юг.

*

Берег то поднимался гривой, сухой и заросшей, то спускался к самой воде мокрым илом. На гривах росла туранга — так Бердах называл здешнее кривое дерево с серой корой и листьями двух сортов: узкими внизу и круглыми наверху. Между турангами стоял гребенщик в розовом цвету и цвела джида. У них под Астраханью её звали лохом, и пахла она так же густо и сладко, мёдом с корицей. В тени висели тучи комаров. Через полчаса шея и руки у Глеба были в волдырях, и он перестал отгонять комаров.

Он ждал звуков, которые бывают у любой реки. Лодочный мотор. Собачий лай. Трактор за дамбой. Радио на рыбацком стане. Звуков не было. Были птицы, плеск рыбы, сухой шелест камыша. Один раз в зарослях что-то тяжело заворочалось и ушло, ломая стебли. Кабан, судя по следам на иле: глубоким, раздвоенным, с ямками от боковых копыт.

На следующей отмели Глеб остановился.

Посреди иловой проплешины, у самой воды, шла цепочка следов. Круглых, крупных, каждый шире его ладони. Четыре пальца и подушка. Когтей нет. Следы были свежие: в отпечатках ещё блестела вода.

Глеб присел на корточки. Камышовый кот? Нет, слишком велики. Собака? Собаки оставляют когти. Он смотрел на следы, а видел зал краеведческого музея, выцветшую соломенную шкуру и мутный стеклянный глаз. Последний туранский тигр, убит в сорок девятом году.

«Заповедник, — сказал он себе. — Завезли откуда-нибудь. Леопарда, барса — мало ли». Он встал и пошёл дальше, быстрее, чем раньше, и больше не останавливался.

К полудню он увидел дым.

*

Стан стоял на высокой гриве, где протока делала излучину. Три шалаша из камыша, связанного пучками, навес из жердей, под навесом вязки рыбы, вялившейся на ветру. На берегу две лодки: одна долблёная, из целого ствола туранги, другая плоскодонная, из досок. На кольях сушились сети. Над костром на треноге висел котёл.

Залаяла собака, рыжая, вислоухая, и из-под навеса выскочили двое детей. Увидели Глеба, замерли и с визгом бросились обратно. Из шалаша вышла женщина, взглянула на чужака и тут же натянула на лицо край платка. Но смотреть не перестала.

Последним появился мужчина лет тридцати, широкоскулый, с длинной косой, перекинутой через плечо. В руке у него была острога. Он не замахивался, просто держал её так, чтобы было видно.

Глеб остановился и поднял пустые ладони.

— Ассалому алейкум, — сказал он, как здоровались в Нукусе.

Мужчина с косой не ответил. Ответил другой голос, старческий и сипловатый:

— Ва алейкум ас-салам.

Из-за дымного костра вышел старик. Невысокий, сухой, в выгоревшей рубахе до колен, белая борода подстрижена клином, голова обмотана тканью, как полотенцем после бани. Он сказал что-то длинное ровным голосом. Глеб не понял ни слова.

Язык был ни на что не похож. В Москве на стройках Глеб слышал и узбеков, и таджиков, а здесь, в дельте, — каракалпакскую речь Бердаха. Это было что-то другое: гортанное и вместе с тем мягкое, с цокающими звуками — то «ц», то «дз», — каких не было ни у кого из них.

— Не понимаю, — сказал Глеб по-русски и развёл руками. Потом вспомнил одно из немногих слов, которым научил его Бердах: — Су. Су бор ми? Воды нет?

Старик нахмурился. Зато мужчина с косой опустил острогу.

— Су? — переспросил он.

— Су, — обрадовался Глеб. — Су. Вода.

Мужчина сказал что-то старику, тот кивнул. Через минуту Глеб сидел в тени под навесом и пил из глиняного кувшина с отбитым носиком, а дети разглядывали его из-за вязок рыбы, как разглядывают зверя в зоопарке.

*

Старика звали Шади. Это Глеб понял, когда тот постучал себя по груди и трижды повторил слово. Мужчину с косой звали Арслан. Он был зятем старика, женщина — дочерью, дети — их детьми. Говорили они между собой на двух языках. Старик и дочь — на том, непонятном. Арслан с детьми — на другом, и в этом другом Глеб изредка узнавал слово-другое. Речь была похожа на каракалпакскую речь Бердаха и на казахскую, которую Глеб слышал в детстве на астраханском базаре, — похожа так, как бывает похож голос родственника, которого видишь впервые.

— Балык, — сказал Арслан и протянул ему прутик.

На прутике была рыба. Сазан, запечённый целиком на углях гребенщика, с чешуёй, которая отставала от мяса пластинами. Шади посыпал её серой солью из кожаного мешочка. Дочь принесла тёмную лепёшку из какой-то крупы, испечённую прямо в золе, и чашку кислого молока. Глеб ел и не мог остановиться. Он не помнил, когда в последний раз ел что-нибудь вкуснее.

Пока остальные ели, он огляделся и уже не мог перестать оглядываться.

Котёл над огнём был медный, с заклёпками. Нож у Шади — железный, на костяной рукоятке, сточенный до узкого серпа. Сеть на кольях связана из толстой кручёной нитки, может быть хлопковой. Поплавки — пучки сухого камыша, а грузила — шарики обожжённой глины с дыркой посередине. Камня Глеб вокруг не видел ни одного: в дельте камню неоткуда взяться. Одежда на всех домотканая, некрашеная, у детей рубашки до пят. Ни у кого ничего пластмассового. Ни консервной банки, ни канистры, ни куска синтетической верёвки, какой в дельте подвязывали всё что угодно.

Но больше всего его смутили не нож и не котёл.

— Чай? — спросил он Арслана, когда чашка с кислым молоком опустела. — Чой йўқми?

Арслан посмотрел на него без всякого выражения. Переспросил старика. Старик пожал плечами.

Глеб замолчал. За две недели он не видел в этих краях ни одного дома, двора, пастушьего стана или будки сторожа, где бы ему не налили чаю. Чай здесь подавали раньше, чем спрашивали, как тебя зовут.

*

Говорили до вечера — словами, жестами, рисунками в блокноте. Глеб нарисовал машину. Шади долго смотрел, держа блокнот на вытянутой руке, и вернул, ничего не сказав. Глеб нарисовал лодку — оба закивали. Дом — закивали. Дорогу с опорами и проводами — переглянулись.

Тогда он нарисовал реку и море. Шади ткнул сухим пальцем в море и махнул рукой на север.

— Тенгиз, — сказал Арслан.

Похожее слово Глеб видел в Муйнаке на вывесках, рядом со словом «Арал». Море.

— Шахар? — спросил он. Так Бердах называл Нукус, когда говорил, что пора в город. — Шахар?

Арслан не понял, зато понял старик: слово «город», видимо, звучало похоже и на его языке. Он ответил длинно и показал вверх по течению. Арслан кивнул и сказал то, что Глеб понял сразу:

— Ургенч.

— Ургенч! — Глеб засмеялся от облегчения. — Ургенч, ну конечно.

Значит, Хорезм, Узбекистан. Далеко, но всё на месте. Он заблудился в буре, ушёл куда-то в глубь дельты, в угол, о котором не пишут в путеводителях. Живут здесь по-дедовски, без мотора и без чая. Мало ли что бывает в такой глуши. Всё, что ему нужно, — добраться до любого посёлка с телефоном.

Он повторял себе это, пока Шади разводил вечерний огонь. Старик бил кресалом по кремню над сухим трутом — раз, другой, третий. Глеб достал зажигалку и щёлкнул.

Дети завизжали. Дочь Шади отшатнулась. Старик отпрянул и забормотал что-то, глядя на огонёк, — молитву, понял Глеб, хотя слов не разобрал. Не испугался один Арслан. Он протянул руку, и Глеб отдал ему зажигалку. Арслан щёлкнул, обжёг палец, засмеялся и щёлкнул ещё раз.

— Ол, — сказал Глеб. Бери. Так кричали торговки на нукусском базаре, протягивая лепёшку.

Арслан понял. Он поднял зажигалку над головой, показывая всем, и Глеб подумал, что впервые за эти сутки сделал что-то правильное.

*

Ночью он лежал на камышовой подстилке у входа в шалаш и смотрел на небо.

Такого неба он не видел никогда. Звёзды висели низко и были такими крупными, что знакомые созвездия терялись среди незнакомых звёзд. Ближе к полуночи из-за камыша поднялся Млечный Путь, густой, как пролитое молоко. Глеб нашёл Большую Медведицу и по ней Полярную. Север был там же, где показывал старик.

Потом он стал ждать спутник.

В мае, в первые часы после заката, спутники видно всегда. Медленная яркая точка ползёт через небо, иногда целая цепочка, одна за другой. Лиза называла такие цепочки бусами. В Астрахани с балкона Глеб насчитывал за вечер пять, шесть, десять. В Муйнаке, где не было городской засветки, ещё больше.

Он смотрел час, может быть больше. Ни одна звезда не двинулась с места. Не мигнул ни один самолёт.

Глеб закрыл глаза и долго лежал так, слушая, как в камыше перекликаются ночные птицы и как в шалаше ворочается во сне Шади. Он знал, что подумает, если позволит себе думать дальше. И не позволял себе.

*

Утром Арслан грузил в плоскодонку вязки вяленой рыбы. Он показал Глебу вверх по реке, потом на лодку, потом на него самого: поедешь с нами. Глеб закивал. Шади сунул ему в руки лепёшку, завёрнутую в лист.

Собака залаяла первой.

Из-за гривы, со стороны степи, выехали всадники. Шестеро или семеро, на низких мохнатых конях. Войлочные шапки, халаты, подпоясанные ремнями, у сёдел луки в налучьях и колчаны. У переднего под халатом тускло поблёскивала кольчуга.

Шади выпрямился. Лицо у него стало таким, какое бывает у человека, который видел этих всадников раньше и знает, чем кончаются такие встречи. Дочь загнала детей в шалаш. Арслан положил вязку рыбы на дно лодки и медленно выпрямился, опустив руки.

— Кангли, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь.

Глеб не знал этого слова, но по голосу понял, что ничего хорошего оно не значит.

Передний всадник подъехал к костру и остановил коня. Лет тридцати пяти, сухой и жилистый, с узкой косой, выпущенной из-под шапки, с тёмным обветренным лицом. Он оглядел стан, рыбу, лодки, старика и задержал взгляд на Глебе — на его жилете с карманами, на ботинках, на заросшем щетиной лице.

Потом он сказал одно слово, которое Глеб понял бы на любом языке:

— Татар?