©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

* * *

Пролог
в котором автор этого необычайного сочинения поверяет читателю, как он обрел уверенность в том, что Призрак Оперы существовал на самом деле

Призрак Оперы существовал в действительности. Он не был, как долгое время полагали, плодом воображения артистов, суеверием директоров или эфемерным порождением возбужденных умов юных танцовщиц кордебалета, а также их матерей, билетерш, гардеробщиков и почтенной консьержки. Да, он был существом из плоти и крови, хотя и принимал обличье истинного привидения, то есть бесплотной тени.

С самого начала, как только я принялся за изучение архивов Национальной академии музыки, меня поразило невероятное сходство между явлениями, приписываемыми призраку, и самым таинственным, самым фантастическим из всех драматических происшествий. Вскоре я пришел к мысли, что, возможно, это происшествие и эти явления самым естественным образом дополняют и объясняют друг друга. События, о которых идет речь, произошли всего лишь тридцать лет назад, и сегодня в балетном фойе еще можно встретить весьма почтенных старцев, чье свидетельство заслуживает полного доверия. Они помнят так отчетливо, словно это случилось вчера, те загадочные и трагические обстоятельства, что сопровождали похищение Кристины Доэ, исчезновение виконта де Шаньи и смерть его старшего брата, графа Филиппа, чье тело было найдено на берегу озера, сокрытого в подземельях Оперы со стороны улицы Скриб. Однако ни один из этих очевидцев до сего дня не считал нужным связывать с той ужасной историей полулегендарную фигуру Призрака Оперы.

Истина лишь постепенно открывалась моему разуму, смущенному расследованием, которое на каждом шагу наталкивалось на события, способные при первом знакомстве показаться сверхъестественными. Не раз я был близок к тому, чтобы оставить это дело, в котором совершенно изнемог, преследуя – и ни разу не настигнув – неуловимый фантом. Наконец я получил доказательство, что предчувствия не обманули меня, и был вознагражден за все труды в тот день, когда обрел неоспоримую уверенность: Призрак Оперы был чем-то несравненно большим, нежели просто тень.

В тот памятный день я провел долгие часы за «Мемуарами директора» – легковесным сочинением излишне скептического господина Моншармена. Тот за все время своего управления Оперой так ничего и не понял в мрачных деяниях призрака и потешался над ними при всяком удобном случае, в то время как сам сделался первой жертвой странной финансовой махинации, совершавшейся внутри «волшебного конверта». В полном отчаянии я покинул библиотеку и встретил любезного администратора нашей Национальной академии. Он оживленно беседовал на лестничной площадке с маленьким, подвижным и щеголеватым старичком, которому с большой охотой меня представил. Господин администратор знал о моих изысканиях и был осведомлен о том, с каким тщетным нетерпением я пытался разыскать господина Фора, следователя по знаменитому делу Шаньи. Никто не знал, что с ним сталось, жив он или умер; и вот оказалось, что, вернувшись из Канады, где он провел пятнадцать лет, первым делом по приезде в Париж он явился в секретариат Оперы просить льготное кресло. Этот маленький старичок и был сам господин Фор.

Мы провели вместе добрую часть вечера, и он рассказал мне всю историю семьи де Шаньи так, как понимал ее в прежние времена. За неимением улик ему пришлось заключить, что виконт лишился рассудка, а его старший брат погиб в результате несчастного случая. Тем не менее, он по-прежнему был убежден, что между братьями из-за Кристины Доэ разыгралась страшная драма. Что стало с Кристиной и виконтом, он сказать не мог. Разумеется, когда я заговорил с ним о призраке, он лишь рассмеялся. Ему также были известны странные происшествия, которые, казалось, подтверждали существование некоего необычайного существа, избравшего своим приютом один из самых потаенных уголков Оперы. Он слышал и историю с конвертом, но не нашел во всем этом ничего, что могло бы привлечь внимание магистрата, ведущего следствие, и лишь неохотно выслушал однажды показания свидетеля, который добровольно явился заявить, что ему случалось встречать призрака.

Этим лицом был не кто иной, как тот самый человек, которого весь Париж называл «Персом» и которого прекрасно знали все завсегдатаи Оперы. Судья счел его помешанным. Вы можете представить, до какой степени заинтересовал меня этот рассказ о Персе. Я собрался разыскать этого бесценного и довольно своеобразного очевидца, если еще не было слишком поздно. И удача вновь улыбнулась мне: я нашел его в маленькой квартире на улице Риволи, которую он не покидал с тех самых пор, и где ему суждено было скончаться спустя пять месяцев после моего посещения. Сначала я отнесся к нему с недоверием, но когда Перс с детской простотой рассказал мне все, что знал о призраке, и передал в мое распоряжение доказательства его существования – а главное, причудливую переписку Кристины Доэ, проливавшую ослепительный свет на ее прискорбную судьбу, – сомневаться более я не мог! Нет, Призрак не был мифом!

Я хорошо знаю, что мне возражали: вся эта переписка, возможно, не является подлинной и целиком сочинена человеком, чье воображение питалось пленительными легендами. Однако, к счастью, мне удалось обнаружить образцы почерка Кристины, не входившие в знаменитый пакет писем и, следовательно, провести сравнительное исследование, которое рассеяло всякие сомнения. Я также собрал сведения о самом Персе и убедился, что это человек благородный и честный, неспособный выдумать интригу ради того, чтобы ввести правосудие в заблуждение.

Такого же мнения придерживаются и весьма высокопоставленные лица, которые были близки к семье де Шаньи, и которым я представил все документы и выводы. С их стороны я получил самое лестное поощрение и позволю себе привести здесь несколько строк из письма, адресованного мне генералом Д…:

«Милостивый государь, я настоятельно призываю вас опубликовать результаты вашего расследования. Я прекрасно помню, что за несколько недель до исчезновения великой певицы Кристины Доэ и трагедии, погрузившей в траур весь Сен-Жерменский фобур, в балетном фойе много толковали о призраке. Полагаю, об этой фигуре перестали говорить лишь тогда, когда все умы были поглощены самим делом Шаньи. Но если возможно, как я теперь полагаю после нашей беседы, объяснить ту драму вмешательством призрака, то прошу вас, сударь, расскажите нам о нем снова. Каким бы таинственным он ни казался, но все же будут более понятны его поступки, чем та мрачная история, в которой недоброжелатели хотели бы видеть раздор между двумя братьями, всю жизнь нежно любившими друг друга… Примите мои уверения в совершенном почтении…»

Наконец, имея на руках полное досье, я вновь обошел обширные владения призрака – этот колоссальный памятник архитектуры, который он превратил в свою империю. Все, что я увидел собственными глазами, и все, что постиг моим разумом, чудесным образом подтверждало записи Перса, когда финальная находка окончательно увенчала мои труды.

Читатели, вероятно, помнят, что совсем недавно, когда подземелья Оперы вскрывали для захоронения фонографических записей с голосами артистов, кирка рабочих наткнулась на останки. Так вот, я немедленно получил доказательство того, что этот скелет принадлежал Призраку Оперы! Я позволил администратору буквально коснуться этих улик собственными руками, и теперь мне совершенно безразлично, что газеты приписывают находку жертвам Коммуны. Несчастные, убитые в подвалах Оперы во время событий Коммуны, похоронены совсем в другом месте. Я могу указать, где именно находятся их останки, вдали от той огромной крипты, где во время осады были свалены продовольственные припасы. На этот след я вышел как раз в поисках Призрака Оперы, которого никогда бы не нашел без той невероятной случайности – погребения живых голосов!

Впрочем, об этих останках и о том, как следует с ними поступить, мы еще поговорим. Сейчас же для меня важно завершить это необходимое предисловие словами благодарности тем скромным участникам событий, которые оказали мне неоценимую помощь. Среди них – господин комиссар полиции Мифруа, некогда вызванный для первого дознания после исчезновения Кристины Доэ; бывший секретарь господин Реми; бывший администратор господин Мерсье; бывший хормейстер Габриэль и, в особенности, госпожа баронесса де Кастело-Барбезак. Она, та самая «маленькая Мег» прежних лет (и она ничуть этого не стыдится), некогда была прелестнейшей звездой нашего восхитительного кордебалета и старшей дочерью почтенной госпожи Жири – покойной билетерши, присматривавшей за ложей Призрака. Благодаря их содействию я смогу вместе с читателем вновь пережить во всех мельчайших подробностях те часы чистой любви и неподдельного ужаса.

Я был бы бездушным, если бы на пороге этой страшной и правдивой истории не поблагодарил также нынешнее руководство Оперы, столь любезно содействовавшее моим изысканиям, и в особенности господина Мессажера; а также весьма симпатичного администратора господина Габиона и чрезвычайно любезного архитектора, ответственного за сохранность здания, который не колебался одолжить мне труды Шарля Гарнье, хотя почти не сомневался, что я их не верну. Наконец, мне остается публично признать великодушие моего друга и бывшего сотрудника господина Ж.-Л. Кроза, позволившего мне пользоваться его замечательной театральной библиотекой и одолжившего уникальные издания, которыми он весьма дорожил.