Софья Дмитриевна в гробовой тишине донесла обидчика внучки до прилавка с мороженой рыбой и опустила его прямо задом на стекло. Стекло треснуло, пропустило внутрь прилавка чужакову попу. Остановило его падение внутрь только гора смерзшейся до каменности нототении, на которую он и сел.

Бабушка демонстративно отряхнула руки и сказала ошалевшему от происходящего мужику:

– Вылезешь – и дуй отсюда! Чтобы я тебя тут больше не видела!

Пострадавший открыл было рот, чтобы возразить. Но за бабушкой стояла толпа народу и взирала на обидчика Светочки явно неодобрительно, так что мужик почел за лучшее ретироваться, как и было приказано. Этот образ, кстати, остался с нею на всю оставшуюся жизнь: когда потом, уже взрослой, она сталкивалась с неприятным человеком, то старалась успокоить себя, представляя его сидящим на куче мерзлой рыбы – ну, в том смысле, что возмездие настигнет обидчика обязательно и неотвратимо, без ее, Светочкино, личного участия.

Вечером того же дня, перед сном, маленькая Света вспоминала эту ситуацию и благодарила бога или кого там надо благодарить (верующей она тогда не была, да и кто верил в те времена?) за такую бабушку, с которой ничего не страшно. «А мне любое море по колено, а мне любые горы по плечу!», как пел Лягушонок из мультфильма. Только бы бабушка всегда была рядом!

Наверное, для женщины это все же неправильно – это не она сама придумала, это она услышала, как женщины обсуждали увиденную битву бабушки с мужиком, потом уже, во дворе. Такое поведение мужику еще пристало, говорили женщины, но для женщины это все-таки недопустимо. Но, думала Света, что же делать, если мужчин у них в семье нет? Может, и дедушка-то не вернулся потому, что бабушки боялся? Был, например, плохим человеком, обижал маму, а бабушка его за это – рраз, и на нототению! А он взял и сбежал. В любом случае, кроме бабушки их защитить некому. А кругом вон сколько плохих людей! Хорошо теткам говорить, они, наверное, все при мужьях и при дедушках!

С папой у Светы тоже не сложилось. На вопросы подросшей Светы про папу мама говорила, что он был герой и летчик, погиб на Северном полюсе (за дедушкой, наверное, полетел, думала Света, отнять дедушку у длинного рубля). А бабушка, когда мамы дома не было, говорила, что «отец твой козел и пусть только покажет свои глаза бесстыжие – скалку не пожалею, об хребет ему сломаю». Как это может быть так, думала Света, раскрашивая принцессу в альбоме, что они люди, и бабушка, и мама, и она сама, а папа – козел? Как мама могла на козле пожениться? И что, если бабушка на него со скалкой, а он на нее – с рогами? Козлов она видела, дед Анатолий, который жил на окраине Тишинска в частном доме, выгуливал летом козла и двух козочек. Козочки были хорошенькие, а козел – ужасно страшный. Но вопросов она бабушке не задавала, а то еще кричать начнет. А потом и интересоваться темой отца перестала, нету – и не болит. Может, он вообще плохой человек был, как тот, которого бабушка в магазине на рыбу мороженую посадила? Хотя нет, такого быть не может, в их семье – все только хорошие!

В их туристической группе на Русском Севере мужчин почему-то почти не было, только вот Ремиз, хромой пенсионер Карл Иванович, невзирая на свое увечье мужественно посещающий все пешие экскурсии, и толстый парень по имени Гера, который все время ел – и в музее, и в столовой, и даже в автобусе, пока они ездили от одной каргопольской деревни до другой. Света про себя его называла «Гера-термит» и тихо посмеивалась над его постоянным чавканьем. Остальными членами их тургруппы были женщины, в основном, пенсионного возраста. Так что Ремиз на этаком фоне сиял бриллиантом и соперников не имел. Светина любовь к восточному принцу развивалась с огромной скоростью в трудных условиях северного путешествия.

Вообще, она росла тихой и мечтательной девушкой, пошедшей характером скорее в маму, чем в бабушку. Любила переписывать песни в песенник, смотреть фильмы про любовь и фантастику всякую, верила в чудеса и в неизбежность победы добра над злом. Если она видела, что на ее глазах случается обратное и зло положило добро на обе лопатки, она поступала просто: закрывала руками глаза и поворачивалась к схватке спиной. Вдыхала, выдыхала и говорила себе: «Завтра все будет совсем по-другому! Мыслить нужно позитивно, тогда с тобой ничего плохого не случится! Чудеса приходят лишь к тем, кто в них верит». И что-то к ней утром действительно приходило. Она считала это добром, такие были у нее убеждения.

К концу второй недели, к окончанию их поездки, Ремиз себя вел со Светой уже как почти муж, ну, как Свете представлялось поведение мужа в такой ситуации: садился в автобусе всегда с ней рядом; занимал ей место в столовой, если приходил туда первым; не давал местным алкашам клянчить у нее деньги, когда они выходили на прогулку по Архангельску, где должна была закончиться их поездка, брал ее за руку, если Света чего-то испугалась или разволновалась чересчур. Ей это очень льстило, она чувствовала себя прямо совсем взрослой, да и Ремиз ей нравился всё больше. Все само собой очень удачно складывалось и Свете казалось, что это верный признак того, что она на правильном пути. Бабушка всегда говорила: если что-то твоё – оно к тебе в руки плывет, судьба придет – за печкой найдет. Так что она почти уверена была, что Ремиз – ее судьба. Он ведь сам пришел и ее выбрал.

В последнюю ночь в архангельском отеле, где Свету поселили одну в двухместный номер, Ремиз пришел к ней и, сломив не очень уверенное сопротивление, превратил ее из девушки в женщину. Превратил по-быстрому, грубым наскоком, молча. Потом влез в свой халат, обул тапочки и ушел. Все так же молча. Света сначала поплакала, было больно и неприятно, вот оно, оказывается, как все бывает, а не как девчонки в институте рассказывали, и вовсе не как в кино. Но зато любит! Взрослый мужчина, работает уже, красивый! А выбрал ее, из всех выбрал! Маме, наверное, надо рассказать. Хотя, может, и не стоит. Ругаться она будет, точно. И бабушка опять будет кричать. А мама – плакать. Как всегда.

Сначала, когда она вернулась из поездки домой, Света молчала про свои туристические приключения. Но потом случилась задержка, смысл которой она поняла сразу, а потом и гинеколог в институтской студенческой поликлинике подтвердила: ошибки нет, у Светы будет ребенок. Тут Света все-таки поплакала, конечно. И рассказала все маме. Мама тоже поплакала. На их общий плач пришла бабушка. Она, как обычно, кричала и ругалась. Затем записала себе на бумажку данные Ремиза и прогнала их с мамой спать. Свете вообще легко было предсказать реакцию мамы и бабушки на любое событие: мама всегда плачет, а бабушка всегда ругается. Но то, что ругается, а иногда и подзатыльник выписывает, можно и перетерпеть, ибо если в их семье кто-то и умеет справляться с проблемами, так это именно бабушка. На нее вся надежда. Больше ее, Свету, точно никто не спасет.

В следующие за этим разговором выходные в их дом приехал Ремиз. Был он хмур, недоволен, но в основном помалкивал. Выслушал бабушку, которая снова кричала, теперь на тему «не затем мы нашу ягодку растили, чтобы она нам потом в подоле принесла!», посмотрел на плачущую Татьяну Кирилловну и сделал Свете предложение. Еще бы не сделал! Сразу было видно: предложению предшествовала бабушкина разъяснительная работа. Может, с одним Ремизом, может, и со всей его семьёй. Света, конечно, этого наверняка не знала, не видела, не присутствовала. Но, зная бабушку, понимала, что та ни перед чем не остановится на пути спасения родной кровиночки.

Спасибо бабушке, конечно. Но снова всё было как-то не так, как Свете мечталось. Никаких «упал на одно колено, протянул кольцо и сказал, что только о ней всю жизнь и мечтал». Ремиз даже ни разу ей не сказал, что любит ее, ни тогда, в Архангельске, в отеле, ни сейчас. И вид у него был, когда он ей предложение делал, такой… Сердитый, раздраженный, что ли. И свататься он пришел без цветов, и не нарядный. Небритый, с заспанным лицом, в волосах – перо от подушки. На Свету вообще не смотрел. Да и ни на кого не смотрел, уперся взглядом в стол, сказал, что «все, я понял, женимся», встал и ушел. Не так она этот момент себе представляла, вовсе не так. Как и свадьбу, которая прошла скоропалительно, праздновалась у Ремизовой родни и представляла собой такой сложный и длинный ритуал, что Света, мучимая ранним токсикозом, совершенно ее не запомнила. Остались в памяти лишь череда незнакомых лиц, злые глаза свекрови и салатового цвета унитаз в кафе, где все это проходило и где ее то и дело тошнило, хотя она и не ела в этом кафе практически ничего.

Жить после скоропалительной свадьбы они стали у Ремиза дома, вместе с его родителями и двумя сестрами. Такого семейного уклада Света не могла себе и представить. Во-первых, потому, что в ее семье не было мужчин, и как с ними себя принято в семье вести она не знала. Во-вторых, отношение к мужчинам в восточных семьях – дело вообще особое. Все женщины в ее новой семье относились к Ремизу как к принцу крови. Сёстры прислуживали брату так, будто он не был им родным и младшим родственником, а был их господином, а они ему – рабынями. И теперь вот и Света пополнила ряды прислуги в этой семье. Ела она вместе с сестрами мужа после того, как покормят мужчин. Обращаться к свекру напрямую права она не имела. Оспорить любое распоряжение свекрови – тоже. Номер в семейной иерархии у нее был самый последний, уже после сестер, которые вообще-то были младше нее. Иноверка, она была для всей семьи существом последнего сорта, где-то ближе к домашним животным.

Помимо инакости Светы, того факта, что она чужачка, семья Ремиза на ее счет имела еще один резон для нелюбви: отсутствие приличного приданного. Не о такой партии они мечтали для своего принца. Русская, да еще и из бедной семьи – глупее, безнадежнее пары их любимый принц Ремиз подобрать не мог. Светина беременность отчасти примиряла мужнину часть родни с ее существованием – хоть плодовитая, не больная досталась, но дальше Света заглядывать боялась. Учебу ей пришлось бросить: сочетать студенческие заботы с домашними хлопотами оказалось невозможно.

– Зачем ей учиться, послушай, а?

Был вечер, вокруг веранды трещала какая-то обильная насекомская природа. К верхним стропилам веранды дома свекров были подвешены две электрические лампы, имитирующие керосиновые, на свет которых слеталась уйма мошкары. На веранде остались только муж Ремиз и свекровь, Кудаса Агилюровна, остальные члены большой мужниной семьи уже разошлись по своим комнатам.

– Ну, мам, она уже половину отучилась, осталось всего ничего, пусть бы, может, и закончила. И будет у меня жена с высшим образованием.

Приятно, конечно, что Ремиз заступается, но таким ленивым голосом говорит… Сейчас свекровь надавит и он уступит, сто процентов уступит.

– И что она с этим дипломом делать будет, а?! – свекровь продолжала наступление на упрямого сына. – Ты, может, ее работать отправишь? Пусть лучше старается женой хорошей быть. Книжки надо было в детстве читать. А теперь пусть полы моет да за мужем лучше ухаживает. Самое подходящее для женщины занятие.

– Мамуля, не нервничайте. Вы правы, как всегда. Пусть дома садится. Тем более, ей рожать уже скоро.

– Да, вот, правильно! Я отцу твоему все это время сказать стеснялась, что его беременная невестка не дома сидит и приданное малышу шьет, а в институт таскается непонятно зачем, перед чужими мужиками подолом трясет. Так он до сих пор и не знает, какое безобразие у него под носом творится.

– Ну, теперь уж и не говорите ему. Всё же решили уже, – в голосе мужа послышалось даже некоторое заискивание перед матерью. Свекра тут все боялись, даже бесстрашный Ремиз.

Света стояла в темном маленьком коридоре, отделявшим кухню от выхода на веранду. В ее руках был тяжелый медный поднос, семейная реликвия, в числе немногих других вещей приехавшая в Тишинск вместе с семьей Ремиза с далекой исторической родины. На подносе стояли чайные пары, массивная хрустальная сахарница и пузатый заварник в затейливых вензелях, полный ароматного черного чая с травами. Она и раньше-то особой силой не отличалась – бледная моль, астеничная русская девочка с невыразительными чертами лица, будто нарисованными акварельными красками, подмытыми струями летнего ливня. А теперь, с огромным животом, входящим яйцом в комнату впереди Светы, и тем более еле удерживала этот груз на весу. Но стояла, терпела, боялась пошевелиться: хотелось дослушать разговор и не выдать себя.

– Ай, Ремиз, ай, хитрец, – засмеялась в ответ свекровь, подхрюкивая и постукивая пальцами в крупных перстнях по столешнице. – Знаю, знаю чего ты боишься: что отец тебя за твои глупости в бизнес не возьмет или долю маленькую выделит. Правильно делаешь, бойся!

Вот она как с Ремизом разговаривает, думала Света, облокотившись в изнеможении о стену и поддерживая поднос снизу твердым выпуклым беременным животом. Матка почти все время была у нее в тонусе, участковый гинеколог уговаривала ее лечь в стационар, полечиться, пугала, что небезопасно это для здоровья будущего малыша. Но и Ремиз, и свекровь были категорически против больницы. Приходилось терпеть, ослушаться Света боялась.

– У нас в роду как-то без больниц обходилось, – поджав недовольно губы, прокомментировала рассказ Светы о походе в женскую консультацию свекровь. – И ты сама родишь, нечего придумывать, беременность – не болезнь. Ты, значит, в больницу, а за мужем кто смотреть будет? И слышать ничего не хочу про глупости эти! Иди вон лучше, белье повесь, хватит бездельничать. Все бы тебе придумать, как от работы отлынить, русская лентяйка!

Так что работала она по дому почти до самых родов столько же, сколько и сестры Ремиза. И еженощным сеансам супружеского секса ее постепенно вырастающий живот тоже не мешал. Вернее, ей-то он мешал, а вот Ремиза это обстоятельство совершенно не останавливало от получения супружеского удовольствия. А самочувствием ее он не интересовался, еще чего не хватало.

– Давай, повернись ко мне спиной! Не видишь, что ли, мне неудобно!

– Ремиз, доктор сказал, что мне сейчас нельзя сексом заниматься.

– Дура твоя докторша! Мужчине секс нужен. Она, что ли, будет ходить и меня удовлетворять? Или я, по-твоему, должен при живой жене проституток покупать? Поворачивайся, я сказал!

И Света плакала, но поворачивалась. Боялась она мужа до онемения, до дрожащих колен. Боялась его крика, тяжелых кулаков, тычков в спину такой силы, что она улетала от них в другой конец комнаты. Боялась, что он повредит ребенку, который уже толкался вовсю, высовывая через будто истончившуюся кожу ее живота то маленькую круглую пяточку, то острый локоток. Про УЗИ в их маленьком городке тогда и не слышали, и Свете было приятно гадать о том, кто там у нее внутри, мальчик или девочка. Рассматривать детскую одежку в специализированном отделе «Детского мира», трогая и поглаживая задумчиво то голубой костюмчик, то розовый, размышлять какой будет ребенок, на кого похож: беленький как она, или смуглый – в Ремиза. А муж… Ну, что муж. Зато за ним как за каменной стеной! Кормит, поит, крыша над головой. У многих и такого нет.

– Ремик, а Ремик! Ты спишь уже?

– Что надо?

– А ты уже думал как мы ребеночка назовем?

– Что тут думать. Будет мальчик – Аркалык назовем, наше родовое имя.

– Аркаша, значит. Ну, если по-домашнему. Хорошее имя. А если девочка, а?

– А если девочка – сама как хочешь называй. Хотя нет. Ты дура, тебе доверь – ты глупость какую-нибудь придумаешь. Каринкой будет, как моя бабка. Но дочь мне не рожай, слышишь? Мне пацан нужен, продолжение нашего рода. Так и запомни. Девку тебе назад в брюхо затолкаю!

Строгий он у нее. Но ничего, любит. Если каждую ночь он ее хочет – значит, точно любит. Если бы не любил – не лез бы к ней так часто, правильно ведь? А что неласковый, так он же из другой семьи, другой веры. Может, у них просто так принято. И потом, вот родит она ему ребеночка, красивого-прекрасивого. Он на него посмотрит, умилится и заживут они душа в душу лучше всех. Главное, в это верить. Если верить правильно, то все так и случится, она точно знает. И в кино это показывают, и в книжках пишут. И у нее так будет.

На самом раннем этапе супружеской жизни, когда она еще очень болезненно реагировала на все, что с ней происходило, подолгу обдумывая каждое событие и происшествие, да и вообще – отношение к ней в семье мужа, она пыталась обратиться за помощью к своим маме с бабушкой. Несмотря на то, что за ее перемещением вне дома родители Ремиза очень следили, она старалась нет-нет, да и выбираться иногда к своей прежней семье. Принимать у себя в гостях маму с бабушкой ей строго-настрого не разрешалось. Они, конечно, могли прийти, дверь бы им открыли. Но маме с бабулей хватило одного визита в дом сватов, чтобы понять, насколько они тут нежеланные гости. Приняты они были на черновой кухне, в подсобном помещении, где поздним летом и осенью делались заготовки, за пустым столом, с облезшей от долгого использования столешницей. Каждые пятнадцать минут к ним заходила свекровь и прикрикивала на Свету, отправляя ее то с одним, то с другим заданием прочь из кухни. На мать с бабушкой она даже не смотрела, будто и не было их. Тут и совсем дурак догадается, что не надо в этот дом в гости ходить. А то другой раз могут и на кухню не пустить, во дворе гостить будут, разговаривать, перекрикивая хриплый лай цепного волкодава Алгира.

Света очень скучала. И по легкой, детской домашней жизни, и вообще. Жизнь была теперь у нее такой трудной, хотелось ласки, жалости. Хотелось почувствовать себя маленькой, любимой, нужной. До слез хотелось, так, что она даже просыпалась иной раз по утрам вся в слезах. Неужели так тяжело будет всегда? Неужели она больше никогда не увидит того Ремиза, который подавал ей руку в поездке и занимал столик в кафе у окна? Но она гнала от себя эти мысли. Потому что если не верить в лучшее, то жить совсем станет невозможно.

Как-то, быстро освободившись после приема в женской консультации, она заехала домой. И мама, и бабушка были на месте, резали капусту для засолки. У Светы защипало в носу: раньше она любила сидеть с ними на кухне, помогать в разных кулинарных делах, слушать истории про прошлую жизнь, которые так смешно рассказывала бабушка. А теперь им вроде и не нужен никто, сами справляются, а она, Света, стала здесь лишней.

Света со слезами, взахлеб стала рассказывать им как непросто и безрадостно ей живется в доме мужа. В основном, обращалась она к бабушке, к Софе Дмитриевне, – на маму надежды не было. Вон, она опять начала плакать, едва Света начала свой рассказ. У Светы тоже защипало в носу. Сумбурно, конечно, получилось, с этим рассказом, она скакала с темы на тему, жалуясь то на мужа, то на свекровь, то в принципе на жизнь в целом. Но это было вполне объяснимо: и накопилось у нее камней за пазухой множество, и времени было мало – Света знала, что задержись она тут чересчур, мужниного гнева за вольные прогулки ей не избежать.

У мамы от ее рассказа затрясся подбородок. Она отложила в сторону нож и недорезанную кочерыжку и, как всегда в сложных ситуациях, посмотрела на мать. Софья Дмитриевна тоже остановила работу, резким движением кинула нож в сторону, отгребла вбок нарезанную капустную «лапшу», уложила на освободившееся пространство грубые, крупные как у мужчины, ладони.

– Ну, и чего ты от нас хочешь?