Глава 2

Снимаю замок с ворот, швыряю в сторону — он с громким лязгом падает на бетонный пол. Толкаю ворота: они со скрипучим стоном распахиваются. Одно полотно упирается во что‑то и по инерции начинает обратно закрываться. Упираюсь руками, толкаю его обратно. Сопротивление исчезает — и я с трудом удерживаю себя от падения, уцепившись пальцами за ржавую ручку двери.

Обглоданная кисть хлопает по металлу рядом с моей рукой. Отпрыгиваю назад, хватаю с пола арматуру. Тут же делаю взмах — бью твари по костлявой конечности. Та с влажным хрустом ломается, повисая на синем изодранном рукаве.

Но мертвеца это нисколько не тревожит. Он рваным движением выбегает на меня. На голове — оранжевая каска, горло разорвано, синяя форма в коричнево‑бурых пятнах и дырах. Тварь скалится, открывает рот, тянет ко мне одну уцелевшую руку.

Со всей злостью, которая бурлит во мне, как горная река, бью в мертвецки‑белый глаз. Арматура вонзается в глазницу, проходит сквозь мозг. Зомбак мешком падает назад.

Со скользким звуком вытаскиваю своё оружие из его черепной коробки, вытираю кровь об единственно чистый участок на его одежде и разворачиваюсь к машине. Сердце тарабанит, будто десятки копыт бьют в грудь. Одна мысль пульсирует в голове: «Спасти Кайла!»

Подбегаю к машине. До ушей доносится множественное рычание. Бросаю короткий взгляд в распахнутые ворота: дождь прекратился, в сумраке вижу, как в мою сторону бегут фигуры — сгорбленные, дерганые, с вытянутыми руками. Страха нет. Всепоглощающая злость на всех и всё вокруг заполнила меня под завязку, вытеснив остатки паники.

— Ну уж нет, суки, сегодня без ужина! — выплевываю слова, запрыгивая за руль. Пальцы уверенно хватаются за ключ зажигания.

Поворачиваю его — движок отзывается готовностью, довольно порыкивая, словно понимает, что сейчас начнётся гонка не на жизнь, а на смерть. Оборачиваюсь на Кайла: лицо бледное, как бумага, глаза закрыты, веки подрагивают в каком-то лихорадочном ритме. Всё лицо покрыто холодным потом, короткие тёмные пряди прилипли к коже. Ремень плотно натянут между губ — этот импровизированный намордник выглядит так дико, так жестоко, так неправильно…

На секунду замираю, борюсь с желанием выдрать эту чертову штуку у него изо рта. Но хлопок по кузову отвлекает меня — резко поворачиваю голову.

Долговязая, высокая женщина с остатками бигудей на рыжих волосах стоит у борта. Вместо глаз — провалы, нос отгрызан, края раны неровные, кровоточащие. Она клацает зубами, пальцы скребут по металлу. Её движения настойчивые, она не сдастся, пока не доберется до добычи.

Стискиваю зубы, сжимаю руль. Втыкаю передачу, давлю газ в пол. Внедорожник отзывается сразу же — рывок, массивный нос машины тыкает безносую красотку в грудь. Она падает. Раздается хруст, машина подпрыгивает на ней, выносит нас из помещения гаража.

Толпа тварей на ходу толкает в бок автомобиля — его ощутимо качает, я резко дергаю руль в сторону, колеса визжат на заносе. С трудом, но мне удаётся выровнять управление. Внедорожник подчиняется, выскакивает на более-менее ровную часть дороги.

Бешеные от удара заваливаются друг на друга, образуя кишащую массу: руки, ноги, рты — всё перепуталось в этой живой куче. Они хаотично пытаются подняться, некоторые на четвереньках бегут следом, перебирая конечностями, как пауки. Но я скрываюсь от них за поворотом, уносясь прочь — расстояние между нами растет, силуэты размываются в сумерках.

Кайл тихо стонет, потом рычит. Затем снова слабый стон. С каждым звуком, доносящимся с его стороны, частичка моего сердца умирает. Внутри всё сжимается, горит.

— Держись, Кайл, — шепчу, крепче сжимая руль. — Не умирай. Прошу тебя…

Он не отвечает. Неровное дыхание едва слышно за шумом мотора. Ремень всё ещё натянут между зубами, и я не решаюсь его снять: вдруг он очнется не таким, каким был? Вдруг эта тварь уже внутри него, ждёт момента, чтобы вырваться наружу?

Дорога петляет между заброшенных, старых домов, заваленных мусором и рядом деревьев. Поворот, ещё поворот, через пару кварталов будет выезд на шоссе, а там — прямая дорога до Монса. Если бензин не кончится. Если машина выдержит. Если…

Гоню прочь эти «если». Сейчас есть только дорога, руль и Кайл позади.

— Ты обещал быть со мной, — говорю вслух, будто это может его удержать. — Ты не имеешь права уходить! Не имеешь! Слышишь? Я запрещаю тебе бросать меня!

Кайл снова издаёт звук — на этот раз что-то среднее между стоном и хрипом. Его пальцы на сиденье слегка шевелятся, будто он пытается что-то сказать, но не может.

Я прибавляю скорость. Впереди — светофор с разбитым стеклом, за ним — указатель с полустертой надписью «Монс → 300 км».

— Охренеть… триста километров, — до крови кусаю губу, чтобы удержать истерику, пытающуюся вырваться наружу. Триста километров — это вечность, каждая секунда жизни Кайла может стать последней.

Сворачиваю на трассу. Фары выхватывают из темноты два мотоциклиста: они, ревя моторами, проносятся мимо, быстро удаляясь. Их силуэты мелькают в свете фар — два тёмных пятна, растворяющиеся в ночи.

В такой темноте, на дороге может поджидать всё что угодно: ямы, обломки машин, завалы, а то и целые стаи тварей.

Включаю дальний свет — он пробивает тьму узким лучом, выхватывая фрагменты разбитого асфальта, брошенные автомобили, обглоданные кости. Дорога — как минное поле: не знаешь, где ждет следующая ловушка.

Бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Никого.

Кайл снова стонет — на этот раз звук получается протяжным, мучительным. Оборачиваюсь: в этот момент его выгибает в дугу, черты лица искажаются в выражении боли, глаза распахиваются — в них мелькает дикий страх, но тут же веки смыкаются. Зубы скрипят, сжимаясь на кожаном ремне, а затем его начинает бить судорогой. Он хрипит, из уголков губ выбивается розовая пена.

— Нет! Кайл, нет! — выжимая тормоз, отчаянно ору, будто это может удержать его душу в теле. Внедорожник виляет, шины визжат по асфальту, но я кое-как удерживаю управление, останавливаюсь посреди дороги.

Выскакиваю из машины, распахиваю заднюю дверь. Кайл бьётся в конвульсиях, его тело дёргается, мышцы напрягаются так, что проступают жилы. Пена у рта становится гуще, на коже выступает испарина.

— Кайл! — хватаю его за лицо. — Кайл, очнись! Слышишь меня?

Он не реагирует. Судороги не прекращаются, дыхание прерывистое, хриплое. В панике оглядываюсь по сторонам — вокруг только тёмная дорога и тишина, нарушаемая лишь его хрипами и стуком моего сердца.

Понимаю, что из-за ремня он может захлебнуться слюной.

— К чёрту эту ебаную безопасность! — пальцами нащупываю рукоять ножа. Влажные ладони скользят — вытираю их о штаны, делаю глубокий вдох, чтобы унять дрожь. Просовываю палец между щекой и ремнем, осторожно завожу туда лезвие и в пару движений разрезаю самодельный намордник.

Судороги стихают. Кайл с жалобным стоном выдыхает, голова безвольно поворачивается на бок, зубы разжимаются, давая мне возможность достать остаток ремня. Дрожащей ладонью вытираю его синие губы, стираю слюну с холодных щек.

— Я рядом, потерпи… Я найду способ… — шепчу, лихорадочно целуя его по всему лицу. — Мы справимся, слышишь? Мы доберемся.

Одна его рука свисает с сидения, ладонь лежит на полу, другая вытянута вдоль тела. Хриплое дыхание становится редким и поверхностным. Смахиваю слезы со своих глаз. В мозг бьет острое, как клинок, осознание: с чего я решила, что в Монсе ему помогут? Отец ведь сказал, что укус твари равен смерти.

— Не‑е‑т! — рычу, осторожно закрывая заднюю дверь. — Он не умрёт! Ему помогут, обязательно помогут…

Оббегаю машину. Удар в грудь — от него я падаю назад. Затылок приземляется на шершавый асфальт, зубы клацают, боль и цветные круги плывут перед глазами. Организм, пульсирующий только спасением Кайла, впрыскивает в вены конскую дозу адреналина, приглушая боль. Дергаю головой, приводя себя в чувства.

На меня навалилась тварь непонятного пола. Лицо настолько обезображено, что не разобрать: кожа с головы полностью снята, нижняя челюсть сломана, не давая сомкнуться зубам на моей руке, которая упирается в его мертвенно-холодное, склизкое лицо. Мои пальцы скользят по слизи на мышцах. Вонь гнилого разложения заполняет весь воздух, вызывая желание поскорее избавиться от этой мерзости. Из открытой пасти, сквозь мои пальцы сочится густая, черная слюна — она тягучими каплями покрывает кожу моего лица.

— Да как же меня это всё задрало! — с натугой рычу и вбиваю нож мертвецу в ухо. Лезвие входит с противным хрустом. Тварь дергается, издает булькающий звук и обмякает, придавливая меня к земле.

С усилием отталкиваю от себя тяжелое тело, откатываюсь в сторону, вскакиваю на ноги. Дыхание сбито, руки дрожат, но адреналин держит на ногах. Оглядываюсь — вокруг ещё несколько фигур, они быстро приближаются, пошатываясь, клацая зубами.

— Жрать на ночь, вредно для фигуры, — цежу сквозь зубы, выдергивая нож из головы твари и вытирая лезвие о её лохмотья.

Бросаюсь к машине, залезаю внутрь. Руки все еще трясутся, но я заставляю себя сосредоточиться. Поворот ключа — двигатель рычит, отзываясь на мое отчаяние.

В зеркало заднего вида вижу, как твари подбираются ближе. Выжимаю газ. Внедорожник срывается с места, колёса пробуксовывают, но потом цепляются за асфальт.

Преграды в виде разбитых машин заставляют постоянно сбрасывать скорость. Осторожно объезжаю их, чтобы Кайл не свалился с сидения. Его голова качается из стороны в сторону, как у сломанной куклы.

Каждая клетка моего тела напряжена до предела. Меня пробирает нервная дрожь, из-за которой зуб на зуб не попадает. Руки на руле дрожат. Взгляд мечется между асфальтом впереди и зеркалом заднего вида.

— Мы прорвемся, — шепчу, бросая взгляд в салон.

Он не отвечает. Дыхание едва уловимо — только по подрагиванию груди можно понять, что он ещё жив. Лицо бледное, почти серое, губы посинели, на виске пульсирует тонкая жилка.

Очередной завал — три машины, столкнувшиеся в лобовом ударе. Огибаю их по обочине, колёса проваливаются в яму, внедорожник кренится, и я инстинктивно вытягиваю руку назад, будто могу удержать Кайла от падения.

— Ну же, давай, — цежу сквозь зубы, выворачивая руль. — Ещё чуть‑чуть…

За спиной раздаётся слабый стон. Резко оборачиваюсь: Кайл приоткрывает глаза — на мгновение в них мелькает осмысленность, затем взгляд снова затуманивается.

— Ада… — хрипит он еле слышно.

— Я здесь! — тянусь к нему, касаюсь лба. Он холодный, липкий от пота.

Кайл пытается что-то сказать, но силы покидают его — веки снова опускаются, голова безвольно откидывается на сиденье.

— Значит, не всё потеряно, — киваю себе, выруливаю на дорожное полотно.

Резкий, грудной крик — от него я подскакиваю, сердце словно отрывается от артерий и вылетает из тела. Кайла вновь накрывает приступ: его тело выгибается дугой, мышцы напрягаются так, что проступают контуры под кожей, руки судорожно сжимаются в кулаки, а пальцы скрючиваются.

Он бьётся в конвульсиях, голова мотается из стороны в сторону, пена у рта становится гуще, на губах проступает кровь — видимо, прикусил язык. Дыхание прерывистое, рычащее, хриплое.

— Господи! Если ты существуешь — помоги мне! — умоляюще кричу в пустоту.

Веки обжигает слезами — они катятся по щекам, оставляя горячие дорожки, смешиваются с потом, стекают к подбородку. Я, не останавливаясь еду дальше, понимая, что, если остановлюсь — лишь потеряю драгоценное время. Помочь ему ничем не могу… кроме как доставить туда, где возможно ему смогут помочь.

Около минуты его измученное тело сокращается в судорожном припадке.

С усталым стоном он выдыхает, раскинув посиневшие руки вдоль тела. Судороги отпускают его так же внезапно, как и накатили. Кайл обмякает на сиденье, грудь едва заметно поднимается и опускается. Пена у рта оседает, оставляя кровавый след на коже.

— Кайл… Ты слышишь меня?

Тишина. Глаза закрыты, лицо — бледная маска с заострившимися чертами.

Всхлипываю, проглатываю горькие слёзы. Чувствую отчаяние, бессилие и первобытный страх услышать последний вздох дорогого мне человека. Пальцы на руле белеют от напряжения.

— Не смей, — шепчу дрожащим голосом. — Не смей сдаваться. Ты обещал, что мы всегда будем вместе. Помнишь?

Кайл лежит неподвижно. Его кожа кажется почти прозрачной в свете приборной панели, вены проступают темными линиями. Губы синеватые, на виске — тонкая струйка пота, стекающая к волосам.

«Он дышит, — повторяю про себя, как мантру. — Он дышит. Значит, ещё не всё потеряно».

Каждый метр — испытание: то яма, то завал, то груда искореженного металла. Я объезжаю препятствия, стараясь минимизировать толчки — боюсь, что очередной рывок может ухудшить состояние брата. Сердце бьётся в такт неровностям дороги.

В свете фар замечаю вереницу из черных внедорожников. Они выстроились у обочины, как сторожевые псы. Люди в темной одежде таскают ящики к грузовику из придорожного помещения: кто-то несёт коробки с маркировкой, кто-то проверяет крепления, кто-то отдает распоряжения. Движения чёткие, слаженные — видно, что это не случайный сбор, а запланированная операция.

Облизываю пересохшие, потрескавшиеся губы — во рту сухо, как в пустыне. Глаза цепляются за мужчину в белом халате: он стоит чуть в стороне, держит планшет, что‑то отмечает, периодически бросает взгляды на ящики.

— Доктор! — вскрикиваю я. — Это должен быть доктор!

Подъезжаю ближе, резко торможу возле колонны автомобилей. Внедорожник замирает.