Цитаты из книг автора «Фридрих Шиллер»

Опасной, революционной считалась драма, герой которой, одаренный необыкновенной душевной силой и гениальными способностями, жестоко наказан за то только, что осмелился идти к благородной цели своим путем; он наказан не только внешним образом – гибелью личного счастья и позорной смертью; он казнится и внутренно, так как с первых-же шагов в сторону с протореннной дорожки он вынужден совершать деяния, которые сам-же находит возмутительными, которых сам гнушается. В последнем действии он довольно малодушно и сантиментально выражает глубокое раскаяние и с с горькой иронией отзывается о своей нелепой борьбе с Провидением: «Ребенок, говорит он, обращаясь к Господу, дерзнул предупреждать Твои предначертания!»

Р. Моор. Стой! – еще одно слово перед уходом. Слушайте, вы, гнусные орудия моих варварских планов! – с этой минуты я перестаю быть вашим атаманом. Со стыдом и горестью слагаю я здесь этот кровавый жезл, под которым вы могли безнаказанно злодействовать и деяниями тьмы пачкать этот небесный свет. Ступайте, куда хотите! С этих пор у меня с вами ничего нет общего. Разбойники. А, малодушный! где же твои высокопарные планы? Мыльные пузыри они что ли, что лопнули от дыхания женщины?

Разбойники (разрывают на себе одежду и говорят все вместе). Взгляни сюда, взгляни! Узнаешь ли эти раны? Ты наш! Кровью нашего сердца мы купили тебя с душою и телом. Ты наш хотя бы сам архангел Михаил подрался из-за этого с Молохом! Пойдем с нами! Жертва за жертву! Амалию – за шайку!

сердное небо! (Падает на колени и плачет). Мир души моей возвратился ко мне! умерло горе! нет более ада! Смотри, о, смотри – дети света плачут на шее плачущих дьяволов. (Встает, к разбойникам). Плачьте же и вы! плачьте, плачьте! – вы, ведь, так счастливы. О, Амалия, Амалия! Амалия! (Уста их сливаются и они остаются в немом объятии).

от моей руки в третий раз[59]! Твои спасители – разбойники и убийцы! Твой Карл – их атаман! (Старик Моор умирает).

Поздно! напрасно! Твое проклятие, отец… Нет, не спрашивай меня ни о чем более! Я… я… Твое проклятие, твое мнимое проклятие… Кто заманил меня сюда? (С обнаженной саблей бросается на разбойников). Кто из вас заманил меня сюда, вы, твари преисподней? Так погибни ж, Амалия! Умри, отец! умри

Куда? Что? Любовь – вечность! радость – бесконечность! и ты бежишь?

Моор. Бог тому свидетель! О, зачем послушался я коварных советов дурного сына? – я был бы счастливейшим отцом между отцами всего человечества. Возле меня цвели бы дети, полные надежд. Но – будь проклят этот час! – злой дух вошел в сердце моего второго; сына; я поверил змее – и потерял обоих. (Закрывает лицо руками

Франц. Но я не хочу быть бессмертным: до других мне дела нет. Я заставлю Его уничтожить себя, я раздражу Его до бешенства, чтоб Он в бешенстве уничтожил меня. Назови мне самый величайший из грехов, наиболее могущий прогневить Его.

мешь. Я очень хорошо знаю, что тот, кто здесь попал в просак, надеется на вечность – и жестоко ошибется. Я читал, что все наше существо есть не что иное, как обращение крови, и что, вместе с последнею каплею, застывают душа и мысли. Дух разделяет с телом все его слабости, стало-быть и должен уничтожиться вместе с его разрушением, испариться вместе с гниением. Попади тебе в мозг одна капля воды – и твоя жизнь внезапно остановится и будет граничить потом с небытием – потом наступит смерть. Ощущение есть сотрясение некоторых струн – и разбитые клавикорды не звучат более. Разрушь я свои семь замков, или разбей я эту Венеру – и симметрии и красоты не стало. То же и с нашей бессмертной душою. Мозер. Это философия вашего отчаяния. Но ваше собственное сердце, боязливо бьющееся в груди, обличает вас. Всю эту паутину систем разорвут слова: «ты должен умереть!» Я вызываю вас – и пусть это послужит испытанием: если и в час смерти вы будете так-же непоколебимы, если ваши убеждения и тогда вам не изменят – вы победили; но если малейший трепет хоть на миг овладеет вами, тогда – горе вам: вы обманулись! Франц (в смущении). Если трепет овладеет мною? Мозер. Много видал я таких же несчастных, которые всю жизнь храбро противустояли истине; но в час смерти – обман исчезал. Я буду стоять у вашего смертного одра. Мне даже хочется посмотреть в глаза вам, когда доктор возьмет вашу холодную, влажную руку, станет напрасно доискиваться слабого пульса, взглянет на вас и потом с ужасным пожатием плеч скажет; «человеческая помощь напрасна!» Бойтесь, о бойтесь тогда, чтобы не иметь вида Ричарда или Нерона. Франц. Нет, нет! Мозер. И это «нет» превратится тогда в вопиющее «да». Внутренний суд, которого вам никогда не подкупить скептическими доводами, вдруг проснется и призовет вас на суд свой. Но это пробуждение будет подобно пробуждению заживо-погребенного во чреве кладбища; это будет ярость самоубийцы, который кается после того, как наложил на себя руки; это будет молния, которая внезапно осветит полночь вашей жизни; это будет один только взгляд… И если вы и тогда останетесь непреклонными – вы правы.